Видя, что больше ничего здесь не узнаю, я поблагодарил хозяев и встал.

— Приходите снова, дружочек, — выкрикнул старик. — Может, вспомню чего еще.

Выпуская меня, дочь вышла за дверь и сказала:

— Сидит целый день в четырех стенах, поболтать не с кем, вот и несет, что бог на душу положит. Не обращайте внимания.

Я поблагодарил ее и вернулся к матушке. Она повеселела: щеки вновь зарумянились, а когда я рассказал о своих успехах, она вскрикнула от радости и захлопала в ладоши. Я попытался разъяснить, что обнаружил не более чем окольный путь к миссис Дигвид, но она не слушала. Она словно бы забыла, что поиски миссис Дигвид прежде не вызывали у нее интереса, и теперь была готова отправиться в путь немедленно. Миссис Сакбатт подтвердила мои предположения относительно двух адресов, которые я узнал: Бетнал-Грин располагался поблизости, а Монетный двор (Минт) — в другом конце столицы.

— Бетнал-Грин! — воскликнула матушка. — Как же, как же. У дяди Мартина был там летний домик. Замечательно! Туда мы и отправимся!

Казалось, так распорядилась сама судьба, и потому мы попрощались с любезной хозяйкой и пустились в путь. Мы прошли Уэнтуорт-стрит, завернули на Брик-лейн — накрапывал дождик, но матушка, не обращая на него внимания, улыбалась и хохотала.

— Не люблю, когда ты такая, — буркнул я.

Улыбка сползла с лица матушки, словно бы я ее ударил.

— А тебе нужно, чтобы я всегда была несчастной.

— Конечно нет. Просто надо держать себя в руках.

— Зачем? Теперь уже ничто не имеет значения!

— Глупости.

— Только не ссориться! — Остановившись, она обняла меня. — Все будет хорошо, Джонни. Я знаю. Мы отыщем Дигвидов и остановимся у них. Потом, быть может, найдем себе работу. Или, если придется, отправимся к сэру Персевал у и продадим ему кодицилл. Увидишь. Все у нас уладится.

— Конечно, — кивнул я, высвобождаясь из ее объятий. Хотя день уже клонился к вечеру, мимо нас то и дело с грохотом проезжали повозки, а по тротуару, покрытому множеством трещин и выбоин, сновали бедно одетые пешеходы.

Добравшись до Бетнал-Грин-роуд, я попытался справиться по карте (она, к счастью, была у меня в кармане курточки, когда я покинул дом миссис Филлибер), но район имел мало общего с планом: где на бумаге были обозначены парки, в действительности стояли дома — целые улицы. Столица росла так быстро, что карта уже устарела, хотя была напечатана лишь за несколько месяцев до моего рождения.

— Эта дорога хорошо мне знакома, — заметила матушка, осматриваясь. — Когда я была приблизительно в твоем возрасте, мы часто ходили тут летом, по воскресеньям. Здесь было так тихо. Увидишь, отсюда уже начинается загородная местность. Мы нанималл карету, слуга дяди Марти отправлялся вперед и приготавливал в летнем домике стол, так что, когда мы приезжали, нас уже ожидало угощение.

Вскоре, однако, я заметил, что она смущена: ни парков, ни деревенского пейзажа вокруг не было. Завидев справа церковь, матушка сказала:

— Да, эту церковь я видела раньше. И все же она так не похожа на прежнюю.

По сторонам ряд за рядом тянулись двухкомнатные и четырехкомнатные домики, беспорядочные улицы, глухие дворы; матушка взглядывала на меня с все большим недоумением.

— Мы заблудились? — спросил я.

— Не понимаю, мы должны были уже прийти. Ничего этого я не помню.

— Думаю, мы пришли, мама. Смотри, тот двор называется Малберри-Гарденз. А эти дома новые, хотя и ветхие на вид.

Ее голос прозвучал тихо и глухо:

— Наверное, ты прав.

— Смотри, вот летние домики.

На заброшенном, заросшем травой участке в двух шагах от большой дороги стояло несколько одноэтажных деревянных строений с верандами и опорами для полотняных тентов, которые в свое время трепетали под летним бризом. Теперь, однако, дома гнили, стены были покрыты зеленью и едва не рушились: они простояли уже сорок или пятьдесят лет. Я удивился, заметив в одном из домиков тусклый свет; мы видели, как туда входят и оттуда выходят люди.

Чем ближе мы подходили к домику, тем приметнее сникала матушка; когда она уцепилась за мою руку, я почувствовал, что она дрожит.

— А где был домик дяди Марти? — спросил я. — Не помнишь? Может, он до сих пор стоит?

— Я не хочу его видеть! — воскликнула матушка. — Ох, Джонни, все так ужасно, я не могу это вынести!

Мы ускорили шаги и, минуя в сумерках улицу за улицей, добрались до Грина. Там мы спросили дорогу и с немалыми трудностями нашли Парламент-стрит, которая представляла собой кучку крохотных домиков, жавшихся, как заговорщики, вокруг маленькой мрачной площади. Как у большей части жилищ, возведенных в последние годы, крыши их поднимались над парапетами, подобно высоким шляпам, а чересчур большие окна глядели с фасадов как выпученные глаза. Мы без труда нашли нужный дом, потому что перед восьмым номером стояла повозка с надписью: «Джереми Избистер: перевозки для всех».

На наш стук дверь открыл плотный небритый мужчина лет сорока. Между маленькими, налитыми кровью глазками торчал большой, но сломанный нос, платок на шее не блистал чистотой. Враждебно смотревшие на нас гляделки походили на черные глазки, глубоко засевшие в белой очищенной картофелине. Тщательно выбритый череп тоже был похож на шишковатую картошку. Большая голова была втянута в плечи, как головка черепахи, готовой при малейшей опасности спрятать ее под панцирем.

— Кто вы? — спросил он.