— Несущественные, говорите? — переспросил Кручинин. Лицо его сделалось строгим, он заговорил по-военному жестко. — Нет, Алексей Лукич. Так у нас ничего не получится. Я хотел бы избежать официальности. По крайней мере, с вами. Повестки, протоколы и прочее. Давайте внесем ясность. Объясните мне. С одной стороны, я вижу, вы хотите что-то мне сообщить, как вы считаете, для вас важное. А с другой… явно умалчиваете… В чем дело? Так мы долго будем ходить вокруг да около. Зачем? Странная ситуация. «И бледна и нездорова, там одна блоха сидит, по фамилии Петрова, некрасивая на вид». Мне кажется, вы знаете больше, чем говорите. И вы знаете, что я пришел к вам не с пустыми руками. К чему нам эти игры, Алексей Лукич? Мне кажется, вы должны быть заинтересованы в том, чтобы помочь следствию. И я предоставляю вам такую возможность. А вы? Почему не идете навстречу?

— Прошу прощения, Виктор Петрович. Я сам неловко себя чувствую. Но, поверьте, иначе не могу. Понимаете? Не могу.

— Но почему? Чепуха какая-то. «Жареная рыбка, маленький карась, где ваша улыбка, что была вчерась?»

Изместьева начинали раздражать эти прибаутки, эти нелепые, совершенно неуместные стишки.

Он вопросительно посмотрел на следователя, но на лице его нельзя было прочесть ничего, кроме солдафонской строгости, холода и отчуждения.

— Видите ли, я вам сочувствую, — он говорил, стараясь выглядеть уверенным и спокойным. — Бога ради, не подумайте, что я слишком высокого о себе мнения. Чересчур заносчив, обуян гордыней или что-либо в этом роде. Вовсе нет. Так уж случилось: я нахожусь внутри ситуации, а вы снаружи. Мы по-разному смотрим.

— И что? — Кручинин подбросил шарик. — «Трудно жить на белом свете». Это не довод.

— Больше вам скажу. У вас будут затруднения. И немалые. Причем, не профессионального характера. Отнюдь. Скорее, морального, нравственного… Если я, конечно, в вас не ошибся.

— Советуете?

— Если хотите, да.

— И как, по-вашему, я должен поступить?

— Откровенно?… Нет, я понимаю, что нереально. Но… лучше всего — прекратить расследование. Закрыть дело.

Кручинин коротко рассмеялся. Смех у него был — как у перепуганного жеребенка.

— Предлагаете пойти на прямой подлог?

— Я бы назвал это иначе. Смелый, решительный поступок. Во имя того, чтобы восторжествовала не та, ваша, узкопрофессиональная правда факта, а — Истина. С большой буквы. Не мне вам говорить, что система правосудия у нас далеко не совершенна. И те нормы, на которые опираются суды при выборе наказания, зачастую — анахронизм, а порой и просто не выдерживают никакой критики. Я сейчас говорю о тех случаях, когда человека, уже наказавшего себя, машина правосудия давит окончательно. Она добивает лежачего, что по всем моральным сеткам — всегда безнравственно.

— Преступник должен быть наказан.

— Безусловно. Неизбежность, неотвратимость наказания — первое, непременное и обязательное условие. Это даже не обсуждается. Во всяком случае, иного способа бороться с преступностью пока не изобрели. Другое дело, как это осуществляется на практике, в определенной общественной среде.

— Вы хотите сказать, что наш преступник уже достаточно наказан?

— Не ловите на слове, — Изместьев замялся. — Я не утверждал, что знаком с преступником. Стало быть, и знать не могу, достаточно он наказан или нет… Теоретическое рассуждение, не больше того.

— Ах, теоретическое, — усмехнулся следователь. — И на том спасибо. В отличие от вас, дорогой мой Алексей Лукич, так далеко я пока не заглядывал.

— Все-таки я вам кое-что подсказал?

— Намекнули.

— Поверьте — нечаянно.

— О, да, — рассмеялся Кручинин. И вдруг жестко спросил: — У вас, насколько мне известно, городская прописка?

Изместьев потупился и отвел глаза.

— Виноват, — сказал он. — Никак не соберусь.

— Давно здесь? В берлоге?

— Около трех лет… Не беспокойтесь, я всё улажу.

— А причина? Семейные неурядицы?

Изместьев ответил не сразу.

— Если важно, я поясню.

— Да уж будьте любезны.

— Понимаете, — заметно волнуясь, начал свой рассказ Изместьев, — четыре года назад у нас погиб сын. В армии… Игорек наш. Чудный был мальчик. К сожалению, он не из тех, кто берет автомат и расстреливает своих насильников. Тех, кто издевается над первогодками. Он убежал из части и спрятался в деревне в каком-то холодном сыром погребе. И от страха не вылезал оттуда две недели… Там и замерз… Ужасная смерть. Говорят, когда его обнаружили, он лежал, окоченевший, свернувшись, как младенец в утробе матери.

— Извините, — сочувственно сказал Кручинин.

— Ничего… У вас служба.

— И вот после этого, — помолчав, продолжил Изместьев. — Кризис… разлад. Ссоры, упреки. Мы с женой не смогли простить друг друга. Видите ли, я считал, Игорьку нельзя идти в армию. Он слишком хрупкий, ранимый. Тонкий мальчик. Начитанный, хотя последнее время стал отдавать предпочтение компьютеру, Интернету… Я готов был на всё, чтобы не отдать его в армейское рабство. Готов был всё продать, дать любую взятку. Вплоть до эмиграции. А жена, увы… Она так не считала. Была уверена, что сыну это даже полезно, пройдет там суровую школу, приобретет необходимые мужские качества. В общем, вся эта дамская чушь… Понимаете, несчастье нас не сплотило, а отдалило друг от друга… Как будто всё выжгло внутри. Как будто ничего не осталось — ни понимания, ни любви, ни обязательств, ни долга. Раздражение и обиды. И злая память.