— Но — стремились?

Сторож неприязненно взглянул на следователя и ничего не ответил.

Они прошли сосняк и остановились на краю поляны, откуда хорошо было видно озеро и край деревни.

— Красиво у вас, — заметил Кручинин.

— Да, Виктор Петрович, — согласился Изместьев. — Не поверите, душа обмирает, когда вижу всё это. Особенно осенью.

Какое-то время они шли молча.

— Мир безумен, — огладив бороду, снова заговорил Изместьев. — Понимаете? Безумен… Тем не менее нельзя злиться на свое время без ущерба для самого себя… А я порой бываю злым. До безрассудства. Задыхаюсь от обиды и гнева.

— Из-за того, что у вас погиб в армии сын?

— Не только… В душе… внутри растет несогласие, недовольство. Это — как пытка, вы понимаете? Пытка несогласием.

— А чем вам время наше не угодило?

— Долгая история.

— Мы с вами куда-нибудь спешим, Алексей Лукич?

— Нет, вы… действительно хотите?

— Всегда полезно послушать человека, у которого есть убеждения, — улыбаясь, сказал Кручинин. И добавил: «Не дороги теперь любовные страданья. Влекут к себе основы мирозданья».

— Что ж, — горько усмехнулся Изместьев, взглянув на следователя. — Хотя ваша профессия — недоброй славы…

Андрей сунул в лапу ресторанному вышибале десятидолларовую бумажку, и они проскользнули внутрь.

Зал был заполнен на треть.

Попахивало шальными деньгами и жареным мясом. У музыкантов заканчивался перерыв, они подстраивали аппаратуру, чтобы снова начать играть. По ковровым дорожкам неслышно сновали вышколенные мальчики-официанты. Над столами, занятыми посетителями, стлался, завиваясь в кудри, сигаретный дым.

— Там, — показал Севка.

Усатый бармен брезгливо скользнул по ним взглядом и ничего не спросил. Андрей показал на заставленную бутылками витрину.

— Нам бы к культурным ценностям.

— Вы тут — новенькие?

— Бедовенькие, — сказал Иван.

Бармен потеребил рыжеватые бесподобные свои усы. Подумал. А нажал кнопку.

За спиной его мягко отошла узкая низкая дверь.

— Счастье — это когда тебя понимают, — провозгласил Иван, обходя стойку.

— Царство уюта, — с иронией заметил Севка, бегло осмотрев помещение.

— И разврата, — добавил Иван.

Они оказались в небольшой, уютно обставленной комнате с низкими потолками. В дальних ее углах стояли два торшера. Полумрак. Кресла, мягкие стулья, низенькие столики. Около десяти человек сидели, курили, пили коктейли и, похоже, ждали какого-то представления.

Две пары танцевали — медленно, в обнимку.

Прыщавый официант, по виду недоучившийся школьник, приблизился к ним с подносом.

Севка поблагодарил его кивком головы и от предложенных напитков отказался.

Над дверью зажглась лампочка голубого цвета, и грузный, суровый охранник лет сорока впустил очередного посетителя. Лохматый парень расплатился с охранником живыми деньгами, взял с подноса у официанта коктейль и плюхнулся в кресло.

— Чужие порядки надо уважать, — сказал Андрей, и протянул охраннику штуку.

Тот вскинул брови.

— Трое? — спросил.

— Как видишь, — сказал Иван. — Илья Муромец, Алеша Попович и Добрыня Серпухович.

— Маловато, — охранник, посмотрел на купюру. — Серпухович пусть выйдет.

— Папаша, — укоризненно сказал Андрей. — За ценой не постоим. Но за халтуру — вычтем.

— У нас плата вперед.

— А у нас назад, — наступал Севка.

Охранник надулся и сипло задышал. Лицо его сделалось брезгливым и недовольным — как будто с детства не переносил дерзостей.

За стеной грянул оркестр.

— Спокойно, папаша. Спокойно, — увещевал охранника Андрей. — Лучше музыку послушай.

Охранник метнулся было к двери, но Севка его отсек, а Иван защелкнул дверь на задвижку.

— Не волнуй публику, дядя, — пригрозил Иван.

— Что-о-о? — скривился охранник.

— Папаша, — тронул Севка его за плечо. — Смотри не ошибись.

— Шпана, — зарычал охранник. — Да я вас… как клопов…

Иван перехватил его руку, вывернул и взял на болевой.

— А-а-а, — захрипел охранник и грузно повалился между кресел.

Посетители повскакали с мест и сбились к стеночке, в угол.

Севка затолкал туда же насмерть перепуганного официанта.

— Тихо, господа хорошие, тихо, — сказал Андрей. — Мы буквально на одну минутку. У нас тут легкий междусобойчик.