— Не помню, — медленно произнес Изместьев.

— Как вы объясните, что их нашли мертвыми на том же самом месте?

— Вернулись, вероятно.

— Зачем?

— Ну… что-то забыли.

— Вы серьезно?

— Не знаю, — раздраженно сказал Изместьев. — Вернулись, не вернулись. Пропади они пропадом! Что мне до них?

Кручинин развернулся, перегородив Изместьеву дорогу, и закачался с пятки на носок.

— Я вам напомню, Алексей Лукич, если забыли… Ребят оглушили. Их били чем-то тупым и тяжелым. Может быть, обухом топора. Удары были страшной силы. Они скончались сразу же, однако убийца на этом не успокоился, он, видимо, не помнил себя и продолжал наносить удары.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

Изместьев первым отвел глаза.

— Вы хотите сказать, — тихо спросил он, — что убийца был невменяем?

— Ну почему? Раздражен, зол.

— Состояние аффекта?

— Не исключено.

— Вот видите, — огладив бороду, сказал Изместьев. — Кто знает, может быть, он защищал достоинство свое и честь.

— Браво, — улыбнулся Кручинин. — Алексей Лукич, вы защищали свою честь?

Изместьев вздрогнул и на мгновение замер. Потом медленно развернулся к следователю, и сказал, покачивая головой:

— Виктор Петрович… Мне казалось, вы профессионал… Я похож на убийцу?

— А вы знаете человека, который действительно похож?

— Нет, вы впрямь считаете, что я… Что я мог?

— А почему бы и нет, Алексей Лукич? — вопросом на вопрос ответил Кручинин. — «Сложно жить на этом свете».

— Перестаньте с вашими стишками, — Изместьев был явно раздражен. — В конце концов, это просто оскорбительно.

— Вот как? Оскорбительно? — Кручинин подбросил шарик. — А — лгать? Скрывать? Недоговаривать?… Чего вы добиваетесь, Алексей Лукич? Я начинаю думать, что вы пытаетесь меня обмануть. Или переиграть. Отправить по ложному следу. Чтобы я привлек вас не за убийство, а всего лишь за лжесвидетельство.

Глядя вдаль, Изместьев поправил шляпу и снова огладил бороду.

— Извините, Виктор Петрович. Я устал.

— Почему упорствуете?

— Я уже объяснял.

— Неубедительно.

— Иначе не умею, — сердито отрезал Изместьев. — Устал я — неужели не видите? Устал.

— Что ж, — неожиданно согласился Кручинин. — Не стану больше мучить вас. Будьте здоровы. Но учтите, я не прощаюсь. К следующей нашей встрече, пожалуйста, потрудитесь приготовить что-нибудь более основательное.

Он подбросил шарик, кивнул на прощанье и подмигнул Изместьеву: «Всё равно надежды нету на ответную струю. Может, сразу к пистолету устремить мечту свою?»

И скачущей походкой, с развальцей, словно пританцовывая, пошел прочь.

— Фигляр, — процедил сквозь зубы Изместьев, глядя ему вслед.

Каждый вечер, в одно и то же время, в поздних сумерках на берег озера приходила Тужилина — корявая вислоносая старуха, сожительница старика Хопрова.

Изместьев наблюдал за ней издали, в заборную щель.

Она приносила с собой смену белья, завернутую в тугой плотный узел.

Осмотревшись вокруг и убедившись, что ее никто не видит, она обламывала березовый сук и обрывала с него ветки. Затем, деловито постучав оземь, примерив по руке, она медленно, опираясь о самодельный посох, продвигалась вокруг озера, вглядываясь в каждый куст, обшаривая руками каждый бугорок, травинку, корень дерева, и проделывала это с невероятной тщательностью.

Потом, видимо, не найдя на берегу то, что искала, она садилась на поваленный подгнивающий ствол ракиты, стягивала тесноватые резиновые сапоги, сдергивала и скатывала чулки, подтыкала светлую верхнюю юбку и, застегнув на все пуговицы телогрейку и поправив платок, бесстрашно входила воду.

Юбка ее пузырилась, надувалась шатром.

Она неторопливо шла вдоль берега, почти по пояс в воде, щупая палкой дно. Время от времени нагибалась, отворачивала голову, чтобы не замочить платка, шарила рукой и доставала и отбрасывала корягу. Прочесывала дно методично и основательно — до тех пор, пока не замерзала или пока еще были силы.

Потом выходила из воды и направлялась к месту, где оставила одежду.

Переодевалась в сухую смену и, опираясь о палку, усталая и расстроенная, возвращалась в свою деревню.

— Если не секрет, вы кто по профессии, Алексей Лукич?

— Как видите, сторож.

— А в прошлой жизни? — улыбнулся Кручинин.

— Даже не знаю, — сказал Изместьев. — Инженер-механик. Технический вуз. Затем… немного самообразования… по части гуманитарной. Пробовал переменить профессию. Писал. Два рассказа даже напечатал.

— Больше не пишете?

— Что — рассказы? Нет, не пишу.

— Почему?

Они гуляли по лесу. День был приятный, ласковый. И словно под стать этому дню, разговор их больше походил на мирную беседу двух добрых старых знакомых, чем на очередной допрос.

— Если помните, Виктор Петрович, — после некоторой паузы ответил Изместьев, — лучшее, что Россия дала миру, — это литература прошлого века… Как они говорили тогда?… Недостаточно иметь талант, знания, ум, воображение. Надо еще, чтобы душа могла возвыситься до страсти к добру. Могла питать в себе святое, никакими сферами не ограниченное желание всеобщего блага… Возвыситься до страсти к добру. Желание всеобщего блага… Я не возвысился.