Севка прихватил официанта за утыканный хотенчиками длинный нос.

— Давай, малолетка, к доске. Отвечай. Пахан у вас — кто? Бармен? Ну? Что молчишь? А то кол поставлю и родителям сообщу.

— Оставь его! — крикнул Иван, прижимая охранника к полу.

— Не затягивай сеанс, — грозил Севка официанту. — Знаешь — выкладывай. А то мозги вышибу!

Лампочка над дверью горела не угасая.

Андрей прихватил охранника за шкирку, выволок его на середину комнаты и прислонил к креслу сбоку.

— Ну что, Дармоед Дармоедович? Поговорим по душам?

Коряво раскинув ноги, охранник сидел на полу, поглаживая рукой ушибленное плечо. Глаза его косили от испуга, в них таилось желание отомстить.

Андрей поддернул ему подбородок.

— Здорово. Ты бык, а я корова. Надо бы оформить тебе инвалидность. И пахану вашему заодно. Чтоб знал, кому врать. От вранья люди дохнут.

— Кто божился, что он в Ригу уехал? — спросил Иван.

Андрей присел перед охранником на корточки.

— Слушай, мужик. Я — коротко. У тебя три дороги. Налево пойдешь — статья, органы, суд. Направо — койка с капельницей, уколы. Прямо — дрожь и маленькие неудобства. Ну — выбрал?… Ты нам пошепчешь, где твой дружок, и — пока. Как в море корабли. Мы вас не видели, вы с нами незнакомы… Ну? Что задумался?

— Соглашайся, дурачок, — посоветовал Севка.

Охранник хмуро посмотрел на Андрея.

— Какой… друг?

— Мамонов фамилия. Один известный тебе нехороший человек.

— Тьфу, — выругался охранник. — Я-то думал.

И поманил к себе официанта.

Севка разрешил тому подойти.

Послушный мальчик картинно распахнул блокнот и выщелкнул ручку. Охранник размашисто, крупными буквами написал адрес.

— Телефончик не забудь. И простой, и мобильный.

— Мобильный не знаю. Там дача.

— Код есть?

— Нет. Обыкновенный замок, — охранник повел плечом и скривился от боли. — Сразу кости ломать. Проще нельзя?

— Пахана благодари, — выкрикнул Севка. — Он у вас рогом козел, а родом осел.

— Пусть теперь он тебе бюллетень выписывает, — добавил Андрей. — Будь добр, старый шакал, верни награбленное народу.

Охранник не глядя отдал мятую купюру.

Андрей еще раз, чтобы запомнить, прочел бумажку с адресом и спрятал в карман.

— Господа, — обратился он к посетителям. — Веселитесь. Отдыхайте. Извините за беспокойство. Мы заложников не расстреливаем.

— Гуляй, рванина, от рубля и выше, — спел Иван.

Севка растопырил пальцы и пугнул официанта:

— Правильно, дядя?

— Общий привет! — на прощанье помахал Андрей посетителям.

Иван выщелкнул задвижку и распахнул дверь.

Бармена за стойкой не было.

— С детства не люблю стадо, — рассуждал Изместьев. — Ходить в толпе. Когда выстраивают в колонны — не люблю… Нынешняя вертикаль власти, по сути дела, тот же старый советский комплекс. Признак некомпетентности. Если угодно, импотенции. Как раньше, в недавнем прошлом… Население делили на зэков и вохру, сейчас его делят на пастухов и стадо… Вы заметили, с какой охотой, как бодренько побежала интеллигенцию в партию власти?… А почему? Да потому что удобнее и выгоднее быть пастухами, чем теми, кого безбожно доят или стригут… Большинство населения, к сожалению, этого не понимает. Терпит, жмется, чего-то ждет. Чего — непонятно… Как ценителю поэзии напомню вам, Виктор Петрович, известный стишок. «Шагают бараны в ряд, бьют барабаны. Шкуры для них дают сами бараны».

— Чей? Кто написал?

— Бертольд Брехт.

— Ясно, — сказал Кручинин. — Немец.

— Как известно, всё начинается с уложений, — помолчав, продолжал Изместьев. — С внутренней установки. С идеи. Без идеи ни отдельный человек, ни людское сообщество не существуют. В нашем с вами недавнем прошлом была коммунистическая идеология. Ужасная, страшная, насквозь лживая, человеконенавистническая, но она — была. Потом пришли шустрые мальчики, бывшие комсомольцы, и ее не стало. Теперь власть озабочена тем, чтобы придумать и внедрить что-нибудь новенькое, подходящее к случаю, ибо хорошо помнит, что когда есть идеология, управлять народонаселением, красть и воровать гораздо комфортнее, легче. И что они придумали, Виктор Петрович?

— По-моему, пока ничего.

— Ошибаетесь. По моим наблюдениям, кремлевским мальчикам приглянулась идеология нашизма.

— Бог с вами, Алексей Лукич.

— А вы присмотритесь… И убедитесь, что я прав.

— Нет такой идеологии, — жестко сказал Кручинин. — Откровенно говоря, я даже не понимаю, что это значит.

Изместьев огладил бороду. На губах его играла самодовольная улыбка.

— Теоретически — да. А на практике — есть… Нашизм, Виктор Петрович, как я его понимаю, это гремучая смесь… Молодые циники сами, конечно, идеологию выдумать не могут. Не по Сеньке шапка. Поэтому они отовсюду надергали понемногу, перемешали, и решили — сойдет. Немного патриотизма, православного догматизма, державности, обязательно ксенофобии, чуть-чуть социальной справедливости и псевдодемократической риторики — и блюдо готово! Вот вам и новая идеология. Прямо не провозглашенная, не объявленная, но уже действующая.

Кручинин подбросил шарик и покачал головой.

— «Меня окружали, — пробормотал он, — привычные вещи, но все их значения были зловещи».

— Простите, вы о чем?

— Так, — уклонился от ответа Кручинин. — Продолжайте, не обращайте внимания.

— И потом, не следует забывать, — увлеченно рассуждал Изместьев. — Структура власти у нас была и осталась пирамидальная. Пирамида изначально предполагает чрезмерную концентрацию власти. Подчеркиваю: чрезмерную. А всякая чрезмерность, как вы знаете, к добру не ведет. Вот вам простенький пример — для наглядности. Предположим, деньги. Нет денег — человек нищ, гол, слаб, и если душа его не знает высокой духовности, то мировоззренчески он чаще всего раб. Достаточно денег — у человека масса новых степеней свободы, он уверен, силен и знает, что достоинство свое сумеет защитить. Но вот у него много денег, чрезмерно много. И он снова раб. Раб своего капитала… Точно так же и с властью. Идея, во имя которой человек призван действовать, как бы отдаляется, отделяется от него. Теперь каждый сам по себе. Идея где-то там, в вышине, в теории, и парит, а он — сам по себе. У него теперь новая шкала ценностей. Происходит раздвоение, появляется двойная мораль, человек делается неискренним… Подарю вам еще одно выражение, Виктор Петрович, одно из самых моих любимых: «Если неискренний человек исповедует истинное учение, оно становится ложным». Китай. Пятый век… Вы меня слышите? Ложным. Истинное — ложным. То есть меняет знак. С плюса на минус.