— «Из-за облака сирена ножку выставила вниз, людоед у джентльмена неприличное отгрыз».

— Я утомил вас? Мне помолчать?

— Нет-нет, я слушаю. «Волки зайчика грызут».

Изместьев разочарованно взглянул на следователя. Однако, поправив шляпу и помолчав с минуту, решил закончить свою мысль.

— На наших глазах гибнут водоемы, исчезают традиции, уничтожаются памятники культуры — сухо сказал он. — И процесс разрушения, распада, естественно, впрямую затрагивает и обыкновенного человека. Нас с вами. Человек делается мелок, зол, завистлив, сварлив, придирчив. Он жонглирует шариками, вместо того чтобы слушать. Утратив связи с прошлым, становится бездуховен. Стремится «иметь», а не «быть». Сворачивает с пути вежества, как говаривали в старину. И вступает на дорогу подлога, обмана, изъятия и усечения. Это совершенно новый человек. Другой. Я называю его: человек, умноженный на минус единицу.

Изместьев сделал паузу, пытаясь уяснить для себя, какое впечатление слова его произвели на следователя. И добавил:

— Вот почему, Виктор Петрович, я живу в сторожке, в лесу… Не хочу в этом участвовать… Ходить в стаде. По кругу. По тому же кругу. Не хочу.

— Н-да, — протянул Кручинин. И подбросил шарик.

— Я вас чем-то расстроил?

— Озадачили вы меня, Алексей Лукич.

— А почему?

Кручинин резко развернулся к Изместьеву.

— «Потому что не в струю разговорчики в строю!»

— К-к-катя? П-привет.

— Здравствуй, Яшенька. Умничка, как ты вовремя позвонил.

— Ч-ч-что там? М-машину т-т-твою нашли?

— Нет пока, не вернули. Я почти ничего не узнала. В общих чертах — всё примерно так, как ты предполагал.

— П-п-пожалуйста. Д-держи меня в к-курсе д-д-дела. Я д-д-должен иметь ин-фор-мацию.

— Да ну их. Лохи какие-то. Полудурки. Бец — тот вообще. Слова из него не вытянешь. Иван меня ненавидит. Севку видела — он подвез меня на мотоцикле. Уходит от разговора. Пустой треп.

— А т-т-вои? Агафон и П-п-ритула? Из деревни в-в-вернулись?

— В том-то и дело, что нет. Ни звонков, ничего. Не понимаю. Как сквозь землю провалились. Что делать — не знаю. Бец сказал, чтобы я сидела и просто ждала. А я ужасно волнуюсь. Как ты думаешь? Может быть, мне не слушаться его? Съездить туда?

— Н-нет. Ж-ж-ждем еще д-д-день.

— Ой, Яш. Я паникерша страшная.

— Еще д-д-день.

— Хорошо, один день я как-нибудь выдержу. Потерплю. Я тебя слушаюсь. Что бы я делала, Яшенька, без тебя? Ты один со мной обращаешься по-человечески.

— До-до-с-свиданья.

— Пока.

Они сделали по лесу круг и вышли к озеру, где Кручинин оставил машину.

— Молю небо, Виктор Петрович, — сказал Изместьев, продолжая прерванный разговор, — чтобы нынешним руководителям страны хватило проницательности… Увидеть и понять. Поставить точный диагноз. Подчеркиваю, не приблизительный, а — точный. У нас с диагнозом часто ошибались, особенно грубо — в последнее десятилетие… Хватило бы решительности и сил — вытащить страну из той ямы, в которой она пребывает. Задача — поменять знак. Общественное движение должно поменять знак. Иначе мы придем не к светлому будущему, а… совсем в другое место.

— Куда?

— На кладбище, Виктор Петрович, куда же еще!

— Славненькая перспектива, — невесело улыбнулся Кручинин.

— Человек, умноженный на минус единицу — основание и грани пирамиды. Его пестовали десятилетиями. И он не просто возмужал и окреп, он — забронзовел. И силы теперь недюжинной. Сама сложившаяся система отношений, вся сеть пирамидальных связей — питают его. При таких методах, как сейчас, чиновник не изменится. Просто переждет волну. Наш бюрократ не из тех, кто делает себе харакири.

— «Страшно жить на этом свете, в нем отсутствует уют, ветер воет на рассвете, волки зайчика грызут».

— Не понимаю… Кто вы? Защитник омертвелых догм? Примитивный пересмешник? Слепой исполнитель чужой воли? Кто? Чем живете?

Кручинин подбросил шарик. Похоже, ему наскучил этот разговор.

— И вы знаете, — спросил он вялым, безразличным голосом, — как победить вашего отрицательного человека?

— Побеждать никого не надо. Было уже. Хватит. Человек должен сам — увидеть и осознать. Преобразовать себя не на словах, а на деле.

— Но как? С помощью цветных революций?

— Возможно. Хотя пока это всего лишь гул… Идея без веры, Виктор Петрович, — музейный экспонат. Оживить верой идею, поднять человека с колен, направить к общему благу — непременно чтоб сам шел, своей волей, без понуканий, подстегиваний, призывов. Чем мощнее аппарат власти, тем слабее вера, тем дальше отстоит идея от живой жизни. И наоборот. Для начала надо бы усвоить эту простую мысль… А спасение наше, выход из тупика — в том, что Толстой называл: благо любви… Сложно, я понимаю. Но другого пути нет… Я его, во всяком случае, не вижу… На редьке ананаса не вырастишь… Если не заразить этим человека, нас ждет идеологический, экономический, этнический, экологический и какой там еще есть — крах.