В печальной сказке ноября

И те слова, что я сказала:

“Прости, но я люблю тебя…”?

Я впилась ногтями в ладони, чтобы не завизжать. Больше всего мне хотелось треснуть ему чем-нибудь по “идиотке” и усугубить уже имеющуюся черепно-мозговую травму. Но как-то сдержалась и только процедила сквозь зубы:

– Не помню. Ничего не помню.

– Жаль. А я думал…

Я резко встала и пошла к озеру. Лотта, лежащая под кустом жасмина, рванулась было за мной, но увидела, что Корнилов плетется сзади, и отстала.

Духота давила, воздух стал словно густым и липким. И даже просыпавшийся время от времени ветерок ничем не мог помочь. Неподвижная, как темное зеркало, вода с застывшими паучками-водомерками так и тянула к себе. Искупаться бы! Но купальник через два участка, под кустом. Может, в хозяйстве найдется хоть какая-нибудь лодчонка?

Стихи, которые вспомнил Герострат, как испорченная пластинка, крутились в голове – раз за разом. Какая же я была дура!

Подожди-ка!

Я повернулась к Корнилову, который сидел на бережке поодаль, не решаясь подойти ближе.

– Иди сюда!

Он послушался. Вот так! Стоять, лежать, бояться! Только теперь мне все это не нужно.

– Помнишь, ты говорил, что у тебя сперли открытки и письма?

– Да. Это, наверно, было на Новый год. Родители уехали, и у меня была… тусовка. Да, точно, 30-го коробка была на месте, а 2-го я наводил порядок…

– Как звали ту девицу? – я еще толком не знала, что хочу сделать, но что-то такое уже смутно вырисовывалось.

– Лиля.

– А… Или нет, вот что. Пошли в дом. Сейчас ты напишешь список – всех, кто у тебя был на Новый год. Имена, фамилии. Если знаешь, то отчества и год рождения.

– Фамилии, явки… Зачем?

– Надо!

– Ладно. Если вспомню, конечно. Только скажи, долго еще здесь торчать?

– Можешь убираться хоть сейчас.

– Тогда зачем меня сюда привезли? – возмутился Герострат и картинно тряхнул головой, изображая праведное негодование.

– Не твое дело! – заорала я, окончательно теряя самообладание.

– Аль, ты только не нервничай, а? – попросил он каким-то испуганным голосом. – Пошли, я все напишу.

В списке оказалось штук пятнадцать фамилий. Ни одной знакомой.

Включив компьютер, я нашла Женькино “мыло”, выбрала “Ответить” и задумалась.

А чего, собственно, я хочу?

“To Baibak from Martyshka. Женюра, сама не знаю, что мне от тебя надо. Но ты же умная… мужчина, придумай что-нибудь. Внимай. Комиссарова убила бывшая мадам Ладынина – та самая Стеклова, которой в списках не значится. Но доказательств у меня – увы! – несть. Мало того, “Андрея К.” (ты знаешь, кто это) специально подставили. Сейчас он в розыске. А кто-то из этого списочка помогал Ладыниной”.

Далее я набрала “списочек” и отправила письмо. Ответ пришел на удивление быстро:

“А на кой ляд это надо тебе?”

Подумав, я ответила:

“К. – мой…”

Подумала еще и добавила унылый “смайлик” со ртом-скобкой вниз. Посидела, подождала ответа и выключила машину.

– Обед готов! – традиционно завопила Катерина.

Гроза так и не разродилась. С озера пахло водой – мятно и маятно. Приторную ноту добавлял разогретый полуотцветший жасмин. Я не знала, чем заняться.

Петя прилип к радиоприемнику, напряженно болея за “Зенит”. Корнилов сидел на крыльце и посматривал то на него – со снисходительно-снобской миной, то на меня – жа-алостливо. Я не реагировала. Вернее, изо всех сил пыталась не реагировать.

Детектив паскудно затянулся. Да и какой это, к черту, детектив! Может, только для следователя. Мы же прекрасно знаем: кто и зачем. Никакой интриги. За исключением одного обстоятельства: почему именно К.?

Странно, но вдруг я поймала себя на том, что после отправки “мыла” продолжаю звать его про себя именно так: не Андрей, не Корнилов и даже не Герострат. Как будто это слишком для него жирно. К. – и все тут.

Его собачий взгляд, который когда-то пленил, а теперь вызывал только глухое раздражение, пограничное с аллергией, преследовал меня повсюду, разве что только не в туалете.

Я вспомнила слова тезки Аллы: “Наталья получила что хотела. И кому от этого стало лучше?”. Я, похоже, тоже получила то, о чем мечтала столько лет. И что?

Петя взревел: “Зенит” забил гол. Мишка болел за нашу убогую сочинскую “Жемчужину” и даже пытался затащить меня на стадион, но я так и не прониклась. “Ты не патриотка!” – возмущался он. Я отбояривалась тем, что родилась в Ленинграде. Но, если честно, до сих пор чувствую себя лицом без гражданства. И ни Сочи, ни Петербург не могу назвать по-настоящему родным городом.