Аня побежала немедленно к мадам Малой, та — к Дегтярю, передала всю историю и развела руками:

— Ну, как тебе нравится этот идиот!

— Идиот? — удивился Иона Овсеич. — Нет, Малая, ошибаешься: здесь четкая позиция и линия. Клава Ивановна отмахнулась:

— Какая может быть линия у человека, который в свои двадцать лет еще остается ребенком. Дегтярь, ты должен помочь ему.

— Малая, — рассердился Иона Овсеич, — или ты притворяешься или в самом деле от старости у тебя полное размягчение мозга!

Клава Ивановна, тайком от Ади, сама написала на завод, где он работал во время войны токарем, чтобы прислали справку и обязательно заверили гербовой печатью. Но, пока письмо пришло на Урал, а оттуда прибыл ответ в Одессу, Адя своим упрямством восстановил против себя всех, в том числе декана, который теперь тоже присоединился к мнению, что студенту Лапидису следует хотя бы год постоять у станка, в кадровом рабочем коллективе, а потом, в зависимости от результатов, можно будет опять вернуться к вопросу насчет учебы в консерватории.

Зиновий устроил Адю у себя на заводе Кирова, сначала учеником, но уже через полтора месяца ему дали разряд и перевели на самостоятельную работу. Такие быстрые успехи никого не удивляли, потому что у токаря и у пианиста много общего: и здесь, и там нужны особенно чуткие пальцы.

Да, повторяла вслух Клава Ивановна, токарь-пекарь, это теперь в моде, но что будет у Ади с его руками?

Иона Овсеич до глубины души возмущался подобными настроениями, которые у нас в Одессе насаждают всякие толстые мамы, водя за ручку своих толстых детей в музыкальную школу Столярского. Какие толстые мамы, возмущалась в ответ Клава Ивановна, Адя вообще вырос без мамы, без папы, надо еще удивляться, что он не стал беспризорником и вором!

— Малая, — потерял всякое терпение Иона Овсеич, — мы с тобой живем в одном дворе тридцать лет, но я начинаю думать, что про человека нельзя говорить с полной уверенностью, пока ему остается впереди хотя бы один день!

Клава Ивановна обиделась: народ правильно подметил — умный, умный, аж дурак!

— Малая, — Иона Овсеич погрозил пальцем, — мещанская стихия имеет еще свои корни в каждом из нас, и дай ей только хорошее удобрение, она расцветет таким пышным цветом, что темно в глазах станет.

— Тебя послушать, — цеплялась за свое Клава Ивановна, — получается, сегодня мы от коммунизма дальше, чем пятнадцать лет назад, когда никто еще не думал ни про план преобразования природы, ни про великие стройки коммунизма.

— Малая, — Иона Овсеич наклонил голову, холодные глаза смотрели исподлобья, — от больших успехов мы делаемся добренькие и благодушные, а благодушие и бдительность никогда не ходили в одной упряжке: или — или!

Наконец, Клава Ивановна сдала назад: здесь она согласна. Но тогда встает другой вопрос: мы разбили Гитлера, мы разбили его фактически сами. Америка и Англия сбоку припека, кого же еще на свете мы можем бояться? Пусть Дегтярь отвечает ясно, без философии.

— Хорошо, — сказал Иона Овсеич, — я тебе отвечу, как ты просишь, без философии. Во время Первой мировой войны, за четыре года, Англия, Франция, Россия и Америка, вместе взятые, потеряли убитыми три миллиона человек, а от маленького микробчика испанки, которого никто своими глазами не видел, за два года в одной лишь Европе умерло больше трех миллионов.

— Ну и что! — сказала Клава Ивановна. — Это не пример.

— Нет, — хлопнул по столу Иона Овсеич, — это классический пример, как невидимый враг в десять раз, в сто раз опаснее видимого!

— Подожди, — остановила Клава Ивановна, — а при чем здесь наш Адя Лапидис?

— При чем? — с гневом повторил Иона Овсеич. — А при том, что простая, ясная дорога его не устраивает, что за пазухой, если там еще нет камня, место уже приготовлено. Спроси у Хомицкого, спроси у Зиновия, спроси у Дины Варгафтик: надо сегодня, сейчас, письменно поручиться за твоего Адю — они готовы? А ты сама готова?

Клава Ивановна пожала плечами: а почему надо ручаться — Адя еще не разбойник с большой дороги!

— Малая, — скривился Иона Овсеич, — не прикидывайся дурочкой: я по глазам вижу, ты меня хорошо понимаешь.

Дегтярь был прав: Клава Ивановна действительно хорошо понимала, тем более, что весь двор в один голос удивлялся, как Адя Лапидис, такой взрослый парень, с неплохой головой, сам себе напакостил. Человеку русским языком объясняют, что белое — это белое, а он, наперекор всем, твердит, нет, белое — это черное.

Аня Котляр, когда прошла первая боль и обида, тоже разозлилась на Адю и каждый день вспоминала ему украинскую пословицу насчет горького хрена: видели дурные глаза, что покупали, — ешьте!