– Есть предложение назначить командиром корпуса

генерала Лелюшенко - заместителя начальника

Автобронетанкового управления.

Сталин согласился.

И вот теперь начальник Генерального штаба в ожидании

прибытия Лелюшенко, который, как он знал, только что был

вызван к Верховному, еще раз обдумывал, какими частями

можно остановить танки Гудериана.

В это время Ставка не располагала сколь-нибудь

внушительными резервами, приходилось собирать, как

говорится, с бору по сосенке.

Маршалу Шапошникову шел шестьдесят первый;

последнее время состояние его здоровья ухудшилось -

сказывалась, несомненно, напряженная, сверхчеловеческая

работа, тяжелое бремя ответственности. Положение на

фронтах день ото дня становилось все хуже, напор фашистов

не ослабевал. Враг располагал большими силами и шел

напролом, не считаясь с потерями. Он рвался к Москве -

главной стратегической цели, взятие которой, по убеждению

самого Гитлера и многих его генералов, означало бы полную

победу.

Шапошников сидел перед картой, всматриваясь в

расположение армий, оборонявших Москву. И не было такого

участка, с которого можно было бы снять хоть одну дивизию,

– чтобы срочно перебросить под Орел и преградить путь танкам

Гудериана. И хотя на западе от столицы на фронте

наблюдалось относительное затишье, начальник Генштаба

понимал: оно не продолжительно - Бок бросит в наступление

на Москву танковые группы Гёпнера и Гота, полевую армию

Клюге. А это огромная, вместе с войсками Гудериана почти

миллионная, орда, до зубов вооруженная, закованная в броню.

На востоке, далеко за Волгой, шли к Москве эшелоны

новых, еще не обстрелянных дивизий, на Урале и в Казахстане

формировались части и соединения. Но когда они прибудут в

Подмосковье?
– вот вопрос. Уже были в пути эшелоны 32-й

стрелковой дивизии полковника Полосухина, участвовавшей в

боях с японцами у озера Хасан. Но ведь и они прибудут не

раньше чем через неделю. А к этому времени Гудериан может

захватить не только Орел, но и Тулу, подойти к Москве на

пушечный выстрел. В ушах маршала звучали глухие и

требовательные слова Верховного: "Орел сдавать нельзя". Да

ведь одного приказа или желания мало. И Минск, и Киев, и

Смоленск нельзя было сдавать, А сдали, оставили.

Борис Михайлович тяжко вздохнул. Адъютант доложил о

прибытии генерала Лелюшенко.

– Проси, - кивнул Шапошников и поднялся устало,

сутулый, грузный.

Невысокого роста, плотный бритоголовый генерал вошел

энергично и довольно бойко доложил:

– Товарищ Маршал Советского Союза! Я только что от

товарища Сталина...

– Знаю, голубчик, знаю, - перебил его Шапошников и

жестом указал на стул.

Лелюшенко сел. Лицо его побагровело, прищуренные

глаза возбуждённо сверкали. Он еще находился под

впечатлением краткого разговора с Верховным. Сталин считал

необходимым лично давать напутствия вновь назначенным

командирам крупных соединений. Пусть всего лишь несколько

слов, самых обыкновенных, но лично, чтоб человек

почувствовал всю глубину ответственности, которая на него

возлагается, и не кем-нибудь, а самим Верховным

Главнокомандующим. И хотя разговор продолжался не более

пяти минут, Лелюшенко был горд оказанным ему доверием.

– Вы много раз просились на фронт, - сказал Сталин,

глядя на генерала сухим, холодным взглядом.
– Сейчас есть

возможность удовлетворить вашу просьбу.

– Буду рад, товарищ Сталин, - взволнованно ответил

Лелюшенко.

– Ну и хорошо. Срочно сдавайте дела по управлению и

принимайте первый стрелковый корпус.
– Сталин достал спичку

и долго раскуривал погасшую трубку. Лицо его было серым и

усталым. Он прошелся по кабинету и продолжал, уже не глядя

на стоящего навытяжку генерала: - Правда, корпуса, как

такового, пока еще нет, но вы его сформируете в самый