Тонкие, нежные, они светились, излучая ласковое, задушевное

тепло. Было два пейзажа: цветущая ива над ручейком и

одинокая яблонька в светло-розовом цвету. Потом два этюда:

жасмин и васильки. И еще большой портрет Вари, Она стоит в

синем платье, обхватив рукой ствол березки, с плеч ее ветер

сдувает розовый невесомый платок, зеленые ветки березы

касаются пышных каштановых волос, и сама она вся

воздушная, окрыленная, кажется, вот-вот улетит. Саша долго

стояла у этого портрета, любовалась. Потом с грустью, но без

зависти сказала:

– Счастливая ты, Варя. Хороший муж - это великое

счастье. А он тебя, видно, сильно любит: такую нарисовал,

хоть в Третьяковку. Глаз не оторвешь.

– Ох, Сашенька, - Варя с резким вздохом встала, взяла

замшевый лоскут и протерла пыль с черной полировки, - тяжко

мне - нехорошее предчувствие гложет душу. Сон такой жуткий

видела...

Это было 14 октября. А на другой день в госпитале

переполох: едет к ним секретарь ЦК, МК и МГК Александр

Сергеевич Щербаков, чтобы вручить награды отличившимся в

боях героям, в том числе и Игорю Макарову. Особенно

волновался комиссар госпиталя Брусничкин. По нескольку раз

заглядывал в палаты, выговаривал сестрам и нянечкам,

просил врачей "не ударить в грязь лицом", ведь случай

исключительный - такое высокое начальство пожаловало в

госпиталь. Впрочем, для Александра Сергеевича Щербакова в

этом не было ничего исключительного. Разве что

исключительными были его работоспособность и энергия,

которой хватало на все - и побывать на предприятиях,

побеседовать с рабочими, и проследить за демонтажем и

погрузкой заводского оборудования, отправляемого на Урал;

десятки других чрезвычайных дел поспевал тогда делать этот с

виду флегматичный человек с умными, проницательными

глазами, смотрящими сквозь простенькие круглые очки.

Брусничкин сумел так наэлектризовать медперсонал и

выздоравливающих раненых, которым предстояло получить

награды, что Борис Всеволодович, на что человек спокойный,

невозмутимо-уравновешенный, и тот начал нервничать.

– Да что вы, Леонид Викторович, в самом деле, будто

царя-государя встречаете или к парадному смотру готовитесь, -

говорил он Брусничкину, когда тот посоветовал ему заменить

не совсем свежий галстук новым.

Сам Брусничкин ходил свеженький как огурчик -

чистенький, прилизанный, блестел большим квадратным лбом,

розовые щеки его дышали здоровьем и благополучием, чисто

выбритый круглый массивный подбородок отдавал хорошим

одеколоном. Три шпалы на новых петлицах сверкали темным

рубином.

Но, как говорится, судьба - злодейка, и никак не

предугадаешь, где и когда она тебя подстережет и какое

коленце выкинет. Не предполагал и старший батальонный

комиссар Брусничкин, как обернется для него посещение

Щербаковым госпиталя.

Александр Сергеевич в палатах беседовал с ранеными,

спросил, кто в чем нуждается, пожелал быстрого

выздоровления, а затем в кабинете главврача в присутствии

медперсонала вручил героям правительственные награды от

имени Президиума Верховного Совета. Рассказал он и об

очень тяжелом положении на фронте. Говорил прямо,

откровенно. Враг у ворот Москвы, но силы, его на пределе.

Когда награжденные и медперсонал разошлись и в

кабинете остались только Остапов, Брусничкин и Щербаков,

Александр Сергеевич вдруг спросил комиссара госпиталя:

– А скажите, товарищ Брусничкин, вы медик?

– Нет, я историк, - быстро ответил Леонид Викторович.
–

Меня призвали в начале войны.

– Вы по какой истории специализировались? -

полюбопытствовал Александр Сергеевич, не сводя с

Брусничкина пристального взгляда.

– История СССР, - лаконично ответил Брусничкин,

предчувствуя неожиданное. Ему казалось, что Щербаков

изучает его, силится что-то припомнить.

– Сколько вам лет?
– вдруг спросил Щербаков.

– Двадцать восемь.

– А вы бы не хотели находиться сейчас там, где делается