доверительными, почти дружескими отношениями с

комиссаром, теми отношениями, которых не было и не могло

быть у Чумаева с командиром полка. И все же, улучив

подходящий момент, спросил:

– Мы, товарищ майор, отступаем или как? Я к тому, что

сюда мы больше не вернемся?

– Мы меняем позиции, Чумаев. Так требует обстановка.

Это - во-первых. А во-вторых, впредь называй меня

подполковником.

Безбровое серое лицо Чумаева вытянулось от удивления

и потом осветилось радостной улыбкой.

Весь день 15 октября батальон майора Щербакова вел

жестокий бой с немцами за деревню Шевардино. В течение

дня бесстрашный комбат трижды поднимал своих бойцов в

контратаку, и трижды враг не выдерживал рукопашной -

отходил в лес. Участок, обороняемый батальоном Щербакова,

был для немцев своего рода костью в горле. В то время как им

удалось потеснить наши части на правом фланге, отбросив их

на восточный берег речки Война, к окраине деревни Бородино,

и сделать глубокий прорыв на левом фланге, здесь, у

Шевардино, сибиряки стояли неприступной скалой, о которую

разбивались волны вражеских атак. К вечеру немцы подтянули

танки и бросили их на батальон Щербакова.

Над батальоном Щербакова нависла угроза полного

разгрома. Под прикрытием артогня Щербаков начал отходить в

сторону Семеновского. Заняв Шевардино и таким образом

вступив на Бородинское поле, немецкие танки не решились на

ночь глядя, без поддержки пехоты преследовать батальон.

Ночью отряд эсэсовцев вошел в деревню Шевардино. А в

полночь под покровом темноты гитлеровцы, теперь уже без

танков, попытались штурмом взять Шевардинский редут. Они

атаковали с трех сторон, но, встреченные картечным ливнем,

откатывались назад, оставляя на хрупком примороженном

снегу десятки трупов. Решили ждать утра, чтобы бросить на

дерзких артиллеристов одновременно танки и пехоту.

В полночь в просторный блиндаж, в котором разместил

свой КП Глеб Макаров, прибыл командир дивизии Полосухин.

Командир артполка и начальник штаба Судоплатов сидели за

импровизированным столом и пили чай. Оба они только что

побывали во всех батареях и взводах, изрядно наморились,

продрогли и теперь отогревались крепким чаем и теплом от

накаленной докрасна маленькой чугунной печки, возле которой

сидел Чумаев и острием консервного ножа старательно

царапал буквы на гильзе из-под снаряда.

– Ты, Егор, не спеши, но поторапливайся и делай все на

совесть, - наставлял Глеб, глядя через стол на склонившегося

над гильзой ординарца усталыми, воспаленными глазами. -

Поглубже врезай, чтобы время стереть не могло. А не тяп-ляп.

– Да я и так чуть не насквозь прорезаю, товарищ

подполковник, - ответил Чумаев и простуженно засопел носом.

– Сейчас будет готово, все, как приказано.

Полосухин ввалился в блиндаж неожиданно в

сопровождении своего адъютанта и мягким жестом руки

остановил поднявшихся было командиров:

– Сидите, товарищи, сидите. Как у вас тепло! Неплохо

устроились.

– Чайку с нами, товарищ комдив?
– предложил Глеб.

– Не откажусь. - Полосухин азартно потер над печкой

ладони крепких рабочих рук, а Чумаев, отложив в сторону

гильзу и спрятав нож в карман, стал наливать в кружку кипяток

из стоящего на печке чайника.

Полосухин взял в руки гильзу, поднес к горящей на столе

плошке и прочитал выцарапанную Чумаевым надпись: "Здесь

похоронен комиссар артиллерийского противотанкового

полка Гоголев А. В. Героически погиб в атаке 14.10.41 г.".

– Хотим могилу покойного Александра Владимировича

окантовать гильзами, чтобы не затерялась, - пояснил Глеб.
–

Придет время - благодарные потомки, может, памятник

поставят.

– Это вы правильно решили, - одобрил Виктор Иванович,

и в глазах его, обычно спокойных и сосредоточенных,

появилась тихая грусть. Повертел в руках гильзу, осторожно

поставил к стенке блиндажа.