решительно, как и Добрыня:

– Хорошо. Постараемся. Ты вот что, Игорек, поезжай-ка с

Варей к матери, а мы тут с твоими однополчанами

поработаем. А когда будет готово - вместе за тобой и заедем.

Прежде всего - дело, а остальное и потом можно. Я правильно

говорю?

– Спасибо, отец, - сказал Игорь. И уже заторопившись: -

Значит, я вас жду. Смотри, Добрыня, я жду, не подведи.

Опираясь на трость, он быстро заковылял к машине и,

когда "санитарка" тронулась, сказал, обращаясь к задумчиво-

грустной сестре:

– Послушай, Варя, а Волоколамск - это, кажется,

недалеко от Бородинского поля? Да? Давай к нам, если ты

серьезно решила идти на фронт. Ну зачем тебе пятая?

Брусничкин Сашу пригласил? Да плюньте вы на Брусничкина.

Может, и Олег твой в нашей. Я даже уверен. В палате один

раненый говорил, что в армии Рокоссовского много

ополченцев-москвичей.

Удивительно: армию Рокоссовского, в которой он еще не

был, уже называл своей, "нашей", потому что совсем недавно,

всего несколько дней, в составе этой армии сражались

танкисты Катукова.

Варя молчала. Она думала о муже. А может, брат прав,

может, в самом деле ее Олег в армии генерала Рокоссовского,

и она встретится с ним. Встретится. Это не так просто -

встретиться на фронте, даже в одной армии, где сражаются

многие тысячи людей. А вместе с тем именно на фронте

происходят самые неожиданные, казалось бы, невероятные

встречи, вроде вот этой, невольной свидетельницей которой

оказалась Варя, встречи брата с Добрыней Кавбухом.

Вот ведь Глеб почти твердо знал, что сын его Святослав

воюет в одной с ним дивизии, совсем рядом, под боком,

страстно хотел с ним повидаться, но обстоятельства

складывались так, что не мог он отлучиться хотя бы на

несколько часов. Даже Александра Гоголева, которого он

любил по-братски, схоронили без него вблизи Багратионовых

флешей. Потому что в это время шел жаркий бой, и главная

тяжесть сражения ложилась на артиллерию, прежде всего на

истребительные противотанковые полки. Когда на левом

фланге дивизии немецкие танки совершили прорыв между

железной и старой Смоленской дорогами и устремились в

сторону станции Бородино, угрожая выйти в тыл дивизии,

Полосухин позвонил Макарову и своим ровным, спокойным

голосом, будто ничего опасного не случилось, сказал:

– Поздравляю тебя, Глеб Трофимович, с присвоением

звания подполковника. Как там у вас обстановка? Терпимо?

– Вообще, нажимает, пытается, атаковать, но мы держим

прочно и будем держать. Впереди нас - батальон майора

Щербакова. Орлы, товарищ полковник. На них можно

положиться. Да и коллеги наши - артиллеристы под стать им.

– Так вот слушайте, подполковник: коллеги ваши остаются

на месте, будут поддерживать майора Щербакова, а вы со

всем своим хозяйством развернитесь на сто восемьдесят и

выйдите в район Багратионовых флешей. Прикройте левый

фланг с юга и закройте брешь на линии железной дороги. Вы

поняли задачу?

– Понял, товарищ комдив. Но у меня один дивизион

находится в районе Утиц.

– Пусть там и остается. Там положение очень тяжелое.

Давайте действуйте. И поторопитесь. Ваш сосед уже получил

мой приказ, они займут ваши позиции, Я вас встречу на

Багратионовых флешах, и там уточним задачу.

И через десять минут закрутилась, завертелась машина:

полк менял огневые позиции.

Трусоватый и хитрый Чумаев - ординарец Глеба - с

беспокойством укладывал несложный багаж командира полка

и вертел по сторонам своими круглыми, птичьими глазами,

стараясь точно определить смысл происходящего. Главное,

ему хотелось знать - отступление это или тактический маневр?

В его понятии было три вида боевой деятельности:

наступление, отступление и тактический маневр. А спросить

не у кого: его приятель Акулов поехал хоронить своего

комиссара. Чумаев доверял опыту и прирожденной сметке

мудрого Акулова, хотя осведомленность Акулова объяснял его