Шрифт:
– Нет, простишь ли ты когда-нибудь, что наговорила я? Виновата и заслужила самую суровую участь! – срывающимся шепотом бормотала Софья Петровна. – Я вас очень люблю, Родион… Вы мой герой…
Да за такие слова обманутый муж немедля простил не только дачный роман, но вообще все обиды «вольные и невольные», и добавил:
– Только, Сонюфка, мне сейчас очень нужна твоя помофь.
Госпожу Ванзарову уговаривать не пришлось.
– Буду рассказывать, ты слуфай, где офибусь, сразу скажи. Хорофо, милая? – нежно проворковал супруг.
Софья Петровна была сама покладистость. Интересно, надолго ли?
– Итак, месяца три назад к вам заглянул сосед, Николай Карлович Берс, и представил гостивфего у них юнофу, Петра Александровича Ленского… – коллежский советник проверил, слушает ли супруга, и продолжил: – Мальчик оказался приятным, отличных светских манер, говорил интересно, к тому же на дачных вечерах умел танцевать. Вскоре, думаю, через неделю после знакомства, ты офутила, что сильно заинтересовалась Ленским и, кажется, влюбилась. Начались встречи наедине, всегда на природе, иногда в кленовой аллее, что за озером. На свою дачу он не приглафал под благовидными предлогами. Наконец ты подарила ему свою фотографию, дело дофло до поцелуев…
Тут Софья Петровна всхлипнула и спрятала лицо, видать, от стыда.
– …Ленский всегда появлялся в доме так, чтобы не застать меня, объясняя, что ему будет тяжко видеть супруга женфины, которую боготворит. Роман развивался стремительно, ты стала думать, что пора изменить жизнь, сделав рефительный фаг. Но в профлую среду…
– В пятницу, – быстро поправила Софья Петровна.
– Друг мой, ты не путаефь? Глафира говорила про среду или четверг…
– Нашел кому верить! Да няня не то что дней, года не помнит. Спроси, так у нее турецкая война вчера закончилась. Я прекрасно помню: было тепло, близился вечер пятницы, потому что он… и он… – что было потом, скрыл носовой платок.
Родион Георгиевич счел нужным продолжить:
– В пятницу Ленский заявил, что уезжает, возможно, на неделю или дольфе. Однако просил его ждать и верить…
Вместо ответа женушка отерла платочком заплаканные глаза и тяжко охнула.
– …Ленский никогда и не заикался, что приходится внебрачным племянником князю Одоленскому, однако упоминал, что скоро станет очень богат, получив солидное наследство. Особенно Ленский любил рассуждать о значении крови, но про «Первую кровь» никогда не рассказывал и слово «содал» не употреблял. Все так?
Софья Ванзарова мужественно кивнула.
Родион Георгиевич кое-как протиснул руку во внутренний карман, прижатый бюстом супруги, вытянул заветный снимок и раскрыл:
– Посмотри внимательно, это Ленский?
Пустяк, а вызвал бурные слезы! Софья Петровна разрыдалась так, что Глафира обернулась в тревоге. Но увидав карточку, подтвердила: Ленский это, собственной персоной.
Порыв обманутого сердца любящий муж унял нежностью, а потом вдруг спросил:
– Расскажи мне о племяннице Николая Карловича.
Софья Петровна сложила платочек квадратиком и, всхлипнув, сказала:
– Мы мало общались. Она милая, замкнутая девушка, молчаливая, все сидела в саду в одиночестве с книжкой. Такая Татьяна Ларина в двадцатом веке, вообрази?! В общем, ничего особенного. Замкнутая дурнушка.
– Так вы не водили разговоров за вечерней чафкой чая, как подруги?
– Конечно нет.
– Насколько знаю, брат Антонины – Антон Ильич, тоже уехал на профлой неделе. Опифи его.
Оказалось, брата Софья Петровна видела мельком, то есть почти не видела вовсе. Он вечно где-то пропадал, а по рассказам Николая Карловича, ненавидел дачную жизнь и все время проводил у друзей в городе. Возможно, они бы познакомились ближе, но госпожа Ванзарова бывала у Берсов раз или два за все лето. Обычно Николай Карлович сам забегал.
Родион Георгиевич выслушал внимательно и опять не к месту спросил:
– Что у тебя пропало?
– Что? – не поняла супруга.
– Могу ли знать, какое платье не можефь найти недели две?
В глазах жены отразились восхищение, удивление и даже страх:
– Не знаю, Родион, каким непостижимым образом ты узнал! Неужели в России полиция действительно всесильна?
– Сонечка, что пропало из гардероба? Платки Глафиры в расчет не бери…
– Это такая глупость, что и говорить совестно… Но если настаиваешь… Я не могу найти платье, в котором ездила на похороны тетки в Казань…
– В черных кружевах, и ефе к нему вуаль глухая и перчатки, тоже кружевные, – заботливо добавил Ванзаров.
Вот тут Софья Петровна поразилась до глубины «израненной души»:
– Как мало я тебя ценила! Ты помнишь мои платья! Ты благородный человек!
Щеку коллежского советника украсил наградной поцелуй. А такой поцелуй дорогого стоит.
Пролетка встала у сиротского института на Обводном канале.
Любящему отцу не потребовалось и десяти минут, чтобы разыскать среди одинаковых девчушек, одетых в серо-казенные платьишки, два истинных сокровища. За считаные часы ссылки дочки умудрились пропахнуть кислым духом сиротства и призрения. Оля и Леля, причесанные, но перепуганные, так вцепились в папенькину шею, что почти задушили. Оторвать их не смогли ни нянька, ни мамаша.