— Но вам подадут холодной дичи, — с видом человека, который совершает величайшее одолжение, сообщила она.

У Рауля от ее кислого лица сразу свело желудок, и он, перепоручив алхимика заботам старой служанки, быстро стянул с себя мокрые сапоги и сменил жилет на тот, что понаряднее. Взбив кудри и стряхнув с них лесную паутину, он отправился на поиски Пруденс. Уж эта женщина умела позаботиться обо всем, и ее обед наверняка был куда более сытным.

За то время, что Жанна проявляла чудеса негостеприимства, Пруденс успела исчезнуть в бесконечных лабиринтах замка. Рауль заглянул на кухню, потом в ее спальню, потом в комнату с дырой в стене, потом в винный погреб, где нашел мечтательную Соланж, снова и снова пересчитывающую бочонки. Совершенно выведенный из себя женским эгоизмом — никто-то о нем не заботится! — он вернулся к себе, решив совершенно отказаться от обеда. Схватив с кушетки гитару, Рауль вышел на балкон, преисполненный меланхоличного вдохновения, но тут его носа коснулся запах дыма и чего-то аппетитного, а потом из кустов внизу долетел хриплый мужской смех.

К счастью, Раулю и прежде доводилось спускаться по стенам, ведь ревнивые мужья часто имеют привычку возвращаться домой не вовремя. Поэтому он, довольно ловко цепляясь за выступающие камни и плющ, нагло захвативший все вокруг, сполз в сад, не утруждая себя беготней по лестницам и коридорам.

За зарослями могучего чертополоха, безжалостно вцепившегося в волосы и рукава, обнаружилась небольшая полянка, где Пруденс и Жан жарили каштаны в специальной сковороде с дырками. Хворост весело потрескивал в неглубокой яме, дым пах тимьяном и розмарином.

Оба предателя сидели рядком на поваленном дереве и живо обсуждали, что лучше использовать для рыбалки — червяков или хлебные шарики.

— Ваша светлость, — изумилась Пруденс, когда Рауль продрался через чертополох, шипя от острых колючек. — Дальше есть тропинка, ни к чему вам портить хорошую рубашку.

— К черту рубашку, — буркнул он, радуясь, что наконец-то нашел на кого излить свои обиды. — Пруденс, милая моя Пруденс, скажите пожалуйста: отчего меня в собственном замке кормят холодной вчерашней дичью?

Она поднялась, чтобы отцепить с парчи на его жилете фиолетовый репей.

— Боюсь, что госпожа Жанна зла на вас, — с усмешкой ответила Пруденс. — Добро пожаловать к нашему огоньку, ваша светлость, Жан набрал превосходных каштанов, когда возвращался от реки, где поставил сети. К графскому столу такое угощенье не подашь, но это правда вкусно.

— Нисколько не сомневаюсь, — сухо сказал он и вдруг спросил, устав дуться: — Но почему вас тут двое? Что же Мюзетта? Она в немилости?

Жан, ухмыляясь, перемешал каштаны. Каким-то чутьем, присущим хитрецам, он понял, что сейчас можно обойтись без особого пиетета по отношению к графу, более того — именно такое поведение и желательно.

— Моя старушка пошла войной против Пруденс, — сообщил он. — По правде говоря, со мной-то она воюет вот уже сорок лет. Так что в эти кусты у нас тактическое отступление.

— Глупости, — фыркнула Маргарет, опускаясь на свое место. — Я не из тех женщин, которые отступают перед кем бы то ни было.

Рауль уселся рядом с Жаном, жадно принюхиваясь. Если ему и было стыдно перед Бартелеми, брошенным на произвол судьбы, то совсем немного. Никто не звал его в этот замок и не обещал различных удобств.

— Так чем же не угодила Мюзетте наша милая Пруденс? — спросил Рауль с интересом. В прежние времена он считался знатоком дворцовых хитросплетений, и его нисколько не оскорбляло участие в сплетнях, пусть даже и совсем мелких.

Жан снял с огня сковородку и поставил ее на плоский камень рядом. Рауль тут же схватил один из каштанов, перебрасывая его из руки в руку, чтобы не обжечься.

— Мюзетта считает меня дамочкой самого низшего сорта, — спокойно объяснила Пруденс.

Слова были настолько вопиюще возмутительны, что он потрясенно уставился на нее, надеясь увидеть хотя бы следы улыбки на круглощеком румяном лице. Пруденс не могла произнести подобную нелепость, оставаясь серьезной и невозмутимой, но именно таковой она и оставалась, прямо глядя на Рауля с хмурым упрямством человека, готового к различным испытаниям.

А он так и застыл, будто громом пораженный, не сразу поняв, отчего у него выступили слезы и где-то запульсировала боль. Потом взвыл и уронил горячий каштан в траву, дуя на обожженную ладонь.

— Господь с вами, Пруденс, — проговорил он слабым голосом, — уж не того ли сорта дамочкой, которая крутит шашни с помолвленным красавчиком-графом?

Она продолжала в упор смотреть на него с особенно угрожающим видом, недвусмысленно обещавшим жестокую расправу за любое неосторожное высказывание. Рауль облизал пересохшие губы, преисполнившись ненавистью к своему живому воображению, и мягко сказал:

— Все потому, что Мюзетта глупая старуха. Ей никогда не доводилось встречать людей вроде вас, Пруденс. Никому из нас не доводилось, — подумав, добавил он.

— Хм, — отозвалась она неопределенно, однако все-таки смилостивилась, сменила фокус своего внимания на каштаны.

Он поднял с травы свой и смял пальцами — предусмотрительно подрезанная кожура треснула легко. Рассыпчатая сердцевина пахла осенним лесом и детством.

Отчего-то Рауль чувствовал себя взбудораженным, смущенным и раздосадованным. По зову горячей южной крови Флери было задрано великое множество женских подолов, как самых простых, льняных, так и расшитых золотом. Отец с хохотом гонялся за визгливыми молоденькими служанками по темным углам замка, и дед поступал точно также. Поколения ненасытных предков требовали приударить за Пруденс, ведь все располагало к этому: и загородная скука, и уединенность.