— Прозвучало… прости… глупо.

— Нет, — не согласился Паскаль. — Прозвучало удивительно хорошо. Потому что так и есть.

Он ответил очень мягко, но при этом — очень твёрдо. Ничуть не сомневаясь в своих словах, и тем заставил девушку задуматься. Снова.

— А зачем я пришла потом? — наконец спросила она.

— Ты поняла, что мы нашли друг друга.

И вновь — абсолютная уверенность в ответе.

И вновь пауза.

— Но ты испугался, когда не увидел меня сейчас.

— Я сказал не так.

— Но ты бы испугался?

— Я бы потерял мир, который обрёл. Мир — это ты.

Её рука выскользнула из одеяла, и Паскаль её сжал. Нежно.

— Когда ты пошёл в душ, я вдруг подумала, каким будет твой взгляд, когда ты вернёшься и увидишь меня. Так ведь бывает, когда взгляд говорит: «О, ты ещё здесь?» И это плохо. Я так испугалась того, что ты посмотришь именно так, что едва не ушла. А потом подумала, что если я оденусь и уйду, то больше никогда тебя не увижу, это будет для меня очень страшно. Не больно. Не трудно. А очень страшно — никогда не видеть тебя. Страшнее, чем неправильный взгляд. И я подумала, что это очень глупо — так думать и так поступать. А потом ты пришёл. — Она помолчала и неожиданно закончила: — Я не знаю, что мне теперь делать.

Паскаль мгновенно понял, о чём говорит девушка, и тихо спросил:

— Боишься отца?

Вопрос её удивил и обрадовал.

— Почему ты всегда всё знаешь?

— Я знаю, какая ты.

Джада покачала головой, но спорить не стала.

— Не боюсь, но знаю, что он будет против. — Помолчала, грустно улыбнулась и призналась: — Боюсь.

— Почему он будет против? — Потому что я необычная.

— Рано или поздно отцы обязаны отпускать дочерей. Твоё время пришло.

— Ты уверен?

— Главное, чтобы была уверена ты.

Они по-прежнему держались за руки.

— Отец не согласится.

— Тогда ему придётся иметь дело со мной.

— Ты ничего о нём не знаешь, — грустно улыбнулась Джада.

— Я знаю, что мне нужна ты. Всё остальное не имеет значения.

И тогда она сказала слова, от которых его переворачивало. Слова, которые его взрывали — раз за разом. Тогда она сказала:

— Я тебя люблю.

— Ты никогда не думал, что вампиры и в самом деле существуют? — неожиданно спросила Бесс. — Что они действительно ходят по земле, а благодаря генофлексу им стало легче скрываться?

— Я это знаю, — с уверенной усмешкой ответил Оберон.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Разве ты не одна из них? — притворно удивился лидер ковена 811. — Разве я не вампир?

— Мы — люди, Оберон, — с лёгкой улыбкой напомнила Бесс. — Мы — люди, плотно сидящие на генофлексе. А классические вампиры — бывшие люди, только проклятые. Они стали такими не с помощью науки или уникального препарата.

Напомнила и пригубила красного из хрустального бокала.

Она сама не знала, зачем опять пришла в логово. Наверное, потому, что, проводив Ивана, не находила себе места: домашние дела не делались, всё валилось из рук, попробовала почитать — буквы разбегались, напрочь отказываясь складываться в слова, включила развлекательное шоу — пошлые шутки опротивели через пару минут. Почему-то сегодня Бесс особенно переживала за Уварова, вот и поехала в логово — чтобы не оставаться одной. Ей повезло: никем и ничем не занятый Оберон скучал за бокалом коньяка, пригласил вампирессу за свой столик и охотно поддержал разговор.

— Я не верю, что проклятие способно изменить генетическую структуру человека.

— Ты много знаешь о проклятиях? — поддела его Бесс.

— Хочешь сказать, что знаешь больше?

— Пожалуй.

— Почему?

— Из-за работы Ивана, — помолчав, ответила вампиресса. — Он мало рассказывает, но иногда сталкивается с такими вещами, которые можно объяснить только насланным на человека проклятием.

— Например? — заинтересовался Оберон.

— Частичный разлом, — сразу ответила Бесс. — Когда вдруг отказывает генофлекс в какой-то одной части организма. Остальное работает, как должно, а в руке, желудке или где-нибудь ещё неожиданно происходит сбой, генофлексовые ткани рассыпаются и разрушают соседние…

— Я знаю, что такое частичный разлом, — перебил её лидер ковена. — Как это связано с проклятием?

— Учёные не способны объяснить феномен частичного разлома, — напомнила Бесс. — Ни одна теория, которую они выдвигали, не работает. Они не могут его прогнозировать и не могут лечить. Он просто возникает, как будто…

— Человека прокляли. — Оберон сделал глоток коньяка.

— Да.

Слышать подобное в эпоху генофлекса, доппелей и биочипов было довольно странно, но, если учёные эпохи, несмотря на все свои знания, неспособны ответить на вопрос, волей-неволей начинаешь задумываться о том, что речь идёт о чём-то сверхъестественном.

— Ты действительно в это веришь?

— Я верю, что мы заигрались в генетику, — ответила Бесс, медленно потягивая красное вино. — Мы влезли в область Бога, в исходник, который он создал лично, по образу и подобию, но люди…

— Не боги, — продолжил за неё Оберон.

— Как бы им того ни хотелось, — закончила вампиресса. — Нельзя играть в то, что разрушает само естество.

— Странно слышать от тебя подобные речи. — Лидер ковена покачал головой. — Это результат общения с Уваровым?