– Ах вот даже как, – удивился Бучила. – Выходит, обыкновенные еретики? Яблоки, блядь, во всем виноваты. Тьфу, а шуму-то, шуму. Будто и рога у бунтарей растут, и копыта, и шерсть во всех приличных и неприличных местах, и верховодит ими чуть ли не лично сам Сатана. А оказывается, просто очередные полудурки новую веру изобрели. Старая-то скучная больно, тут соглашусь. А эти вроде и при Боге, а можно любое непотребство творить. Правильно понимаю?

– Вроде того, – кивнула Серафима. – Видел, морды белым накрашены?

– Видел. Симпатичные черепа. – Бучила на мгновение задумался. – Стой, дай угадаю, «Адамова голова»?

– Она самая, – подтвердила женщина. – И на знаменах тоже у них. Адамчиками кличут себя.

– Адамчиками? Етить твою мать. Чудны дела Господа нашего, – восхитился Бучила. – Какого только не подкинет говна. – Он осторожно тронул Серафиму за плечо. – Ты это, слышь, вроде как спину прикрыла мне в подземелье, но не думай, что жизнь мне спасла и будто отныне я перед тобой в неоплатном долгу. Хер там бывал, я бы и сам справился.

– Сам так сам, – откликнулась Серафима. – И плату взыскивать не собираюсь, платой мне мертвый адамчик. И предчувствие у меня, если к тебе поближе держаться, то плата эта будет только расти.

– Не любишь их? – спросил Рух.

– У меня с тварями свои счеты, – от Серафимы пошла волна ненависти. И затаенного страха. – Убивала, убиваю и буду убивать. Костьми лягу, но последнему горло перегрызу.

– Боевая ты баба, – восхитился Бучила и тут же настороженно замолчал. Возле горящего особняка затеялась суета. Из толпы вывели кучку испуганных, в кровь избитых людей в изодранных ливреях и платьях горничных. Ясненько, выжившие слуги. Было их не больше десятка. Они стояли, вжав головы в плечи и пряча глаза. Вокруг них вопила и бурлила распаленная боем и кровью толпа. Один из адамчиков – видимо, главный, – здоровенный лохматый детина, что-то громко и властно заговорил, расстояние и шум толпы глушили слова. Слуги заволновались, задергались, явно не зная, что делать, потом от них отделился долговязый мужик и уковылял в сторонку, за ним бабенка, еще мужик и еще… Спустя мгновение тех, кто не отошел, осталось лишь трое. Они сбились в плотную кучу, и Рух шкурой чувствовал идущую от них обреченность.

– Адамчики предложили на свою сторону перейти, – горячо зашептала всезнающая Серафима. – Я такое видала. А эти не согласились. И зря.

Главный бунташник что-то сказал свеженьким предателям, и по его знаку им под ноги швырнули пару ножей и топор. Те растерянно запереглядывались, один замотал головой, и атаман тут же саданул его в висок булавой. Человек дернулся и свалился мешком. Атаман снова заговорил, указывая на брошенное оружие. Один из оставшихся верным присяге насмешливо крикнул что-то в сторону бывших товарищей. Долговязый мужичонка, первым переметнувшийся к бунтовщикам, подхватил топор и наотмашь ударил насмешника в грудь. Тут же остальные, как по команде, похватали ножи и накинулись на обреченных. Кому не досталось оружия, били кулаками и топтали упавших, спасая свою никчемную, жалкую жизнь. И Рух их не судил. Не за что. Да и рылом не вышел, раз сам с ними спина к спине не стоял. И не дай бог на месте том побывать. Через мгновение все было кончено, на земле остались искромсанные истерзанные тела. Бунтовщики орали, приветствуя новых собратьев. Повязанных кровью, смертью и страхом.

Толпа заволновалась, отхлынула, давая проход, и двое бунтовщиков вытащили безвольно обмякшего человека. В алых отсветах пылающего пожара Рух узнал графа Нальянова. Босого, избитого, с лицом, превращенным в жуткую алую маску. Камзол обвис лохмами, шляпа пропала, обнажая полысевшую голову. Атаман грубо схватил графа за подбородок, рывком поднял голову и быстро заговорил. Михаил Петрович закашлялся и плюнул атаману в лицо. Тот перестал улыбаться, утерся и что-то коротко приказал. Старого графа потащили к горящему особняку под вой и улюлюканье. Рывком прислонили к двери и раскинули руки. Страшно и громко застучали молотки. Граф Нальянов, непобежденный и несломленный, распятым повис на дверях своей крепости. И вместе с ним в ту кошмарную ночь были распяты совесть, милосердие и добро. Все то, на чем еще держался этой прогнивший, обреченный на муки и страдания мир. И огонь все ближе подбирался к нему. Рух отвернулся, только когда одежда вспыхнула от нестерпимого жара и кожа пошла пузырями. Когда даже железный граф Нальянов не смог больше молчать…

Адамчики явились после полудня. Сначала на западе к далеким черным дымам добавились клубы пыли, и из клубов этих по Бежецкому тракту посыпались настоящие орды. По-хозяйски свернули к Птичьему броду и вышли к Нелюдову с севера, нещадно вытаптывая молоденькую нежно-изумрудную рожь. О хлебе уже и не думал никто, тут бы до завтра дожить… Разбойное войско обошло Лысую гору и начало скапливаться в излучине Мсты, на общинных заливных лугах, в версте от нелюдовских башен и стен. Пешие, конные, обозы, телеги. И не было им конца. В селе истошно били в набат, мужики, похватав оружие, спешили на стены, бабы плакали и прятали в подполья детей. На паперти выли юродивые, пророча погибель и смерть, и нужно было бы поганцев унять, да ни у кого не поднималась рука. Беженцы, во множестве накопившиеся возле села, принялись умолять их впустить, но ворота остались закрыты, и люди при виде подходящих бунтовщиков ринулись прочь. На юге их поджидало бездонное Хорицкое болото, а на востоке кровожадно притихшие Гиблые леса, полные нечисти и мавок сверх всяких краев. И узкая дорога на Бежецк. Из сотни выживет, даст бог, десяток. И другого выхода не было. Нелюдово непомерной, огромной ценой спасало себя. Выстоит село, и на косогоре над речкой появится часовня или крест в память о невинно убиенных. И зажгутся поминальные свечи. А ежели не выстоит, то и горевать будет некому…

– Что-то предчувствие нехорошее, – вполголоса сказал стоящий рядом с Рухом на надвратной башне Фрол Якунин. Бучила, поутру ворвавшись в село, первым делом обрисовал приставу гадскую ситуацию, рассказал про адамчиков и случай в Воронковке, особенно напирая, что враг был внутри, и им чего-то подобного надобно ожидать. По случаю «праздника» Якунин вырядился в старенькую кольчугу с железными пластинами и шлем-ерихонку с наносником и резными щеками. – Сколько их? Тысячи полторы?

– Больше, – обнадежил Бучила. – Три точно есть. И прибывают еще. Все по твою душу пришли.

– Прямо и по мою, – поежился Фрол.

– Всякому ведомо, – успокоил Рух. – Бунтовщики простой люд на свою сторону тянут, а попов и чиновников вешают. Всех, кто при власти. Ты, значит, с нашим попом Ионой в преогромной опасности.

– Так и ты тоже при власти, – возразил Якунин. – Правая рука моя, высоким званием обличен.

– Это да, промашка вышла, – согласился Бучила. – Надо было, как все затеялось, тебя на хер послать и горя не знать. Сколько раз зарекался в дела людские не лезть, да ничего не учит меня. Одно горе имаю от доброты своей ко всяким просящим. Сидел бы сейчас у себя в норе да смотрел, как тебя поджаривают живьем. А ныне? Помрешь ты, Фрол, и я сгину через тебя. А мне еще жить да жить до Страшного суда.