Бунташники еще немного покрасовались, и один из латников, горбоносый, смугловатый, со страшным шрамом поперек бородатой рожи, поднял руку и пробасил:

– От имени первого человека, детей Адама и Крестьянской царицы зовем на переговор. Я – Петр Колдыба, первый воевода. Со мной Илья Сороток, ровня мне, и пресвятая, Господом выбранная царица Анна.

– И чего вам надо? – проорал в ответ Фрол.

– Хотим избегнуть кровопролитья и брани, – доложил Колдыба. – Условья такие: открываете ворота, даете съестных припасов, сколько нам нужно, и махонькую выплату золотом на нужды «Адамова войска». А такоже выдаете попов, чиновников, купцов и ростовщиков для справедливого суда и расправы. Мы тогда село не трогаем, простым людям обид не чиним. Если не согласитесь, у нас пять тыщ отборных бойцов, пойдем на штурм, и тогда пощады не ждите, вырежем всех.

Повисла напряженная жуткая тишина. Казалось, высеки искру, и воздух загорится огнем. Рух шкурой чувствовал, что многие на стене согласны с условиями. Тут даже и отказываться вроде не к месту, уж больно шикарное предложение – подумаешь, отдать чинуш да попов. Этих-то дармоедов в народе разве жалели когда? Тем более они как клопы: вроде повывел, а они тут же плодятся сами собой. Все выжидающе смотрели на Фрола.

– Ворот не откроем! – чуть поразмыслив, отозвался Якунин. – И не выдадим никого! Остальное могём обсудить! Дадим мяса, хлеба, соли, рыбы и пива, сколько нужно. Деньгой не обидим. Только проваливайте своей дорогой.

– Попов, чиновников, купцов и ростовщиков придется отдать! – возразил Колдыба. – Адамова вера, истинная и изначальная, требует очистить мир от всякой человеческой грязи. От той грязи, что мешает трудиться и жить. Мешает человеку быть человеком. И грязь эта будет пытаться вас переубедить, будет доказывать, что она нужна и без нее вам не обойтись. Не дайте себя обмануть. Решайте.

– Я бы отдал, – шепнул Рух. – Правда, вот какой от вас, мироедов, толк? Все закончится, новых пришлют, никто и не заметит пропажи. Ты подумай, Фрол, спасешь своей жизнью село. Медаль посмертную заработаешь, может, даже статую отгрохают напротив борделя в полный рост на лихом коне. В этих числах людишки будут тебя поминать. Заманчиво, а?

– Ерунду не мели, – испуганно откликнулся Якунин. – Нашел дурака! Ага, как же. Держи карман шире, выдался я. Ум у тебя есть? Я помирать не хочу, мне только жалование повысить обещали, дочь по осени замуж за обормота какого-то собралась, а ты меня толкаешь на грех.

– Это самолюбие в тебе говорит, – медовым голосом пропел Бучила. – Ты подумай, какая благодать жертвенным агнцем на заклание стать. Надо с Ионой переговорить, он, поди, с радостью согласится положить живот за други своя. Заделается святым, на зависть посторонним попам. – Рух закрутил головой, выискивая Иону, но священника нигде не оказалось. Хитрый поп, поди, молил о спасении в своей уютненькой церкви, заместо того чтобы реально помочь.

Колдыба устал ждать ответ и вновь прокричал:

– Выдайте попов, отошедших от Бога, чиновников, купцов и ростовщиков. И также всех колдунов, знахарей и ворожей, как племя, противное Господу нашему. И любую нечисть и нелюдь, и всех, сношавшихся с ней, ибо человек, яшкавшийся с бесами, осквернен и прощения ему нет. Остальных не тронем, мое слово крепко. Клянусь Адамом!

– Не, не будем мы тебя выдавать, – спохватился Бучила. – Люблю я тебя, Фролушка, спасу никакого нет. Будем до конца стоять.

– Ага, по-другому запел? – издевательски ухмыльнулся Якунин и повысил голос: – Подумать нам надо, посоветоваться на вече, как древний обычай велит. Трудный выбор у нас.

Колдыба подъехал к Крестьянской царице, выслушал короткую тихую речь, кивнул и провозгласил:

– Царица времени вам дает до рассвета. С первыми лучами ждем ответ. Если не согласитесь, идем на приступ и пощады не ждите!

Парламентеры развернулись и дали шпоры коням. Взвились опавшие было знамена. В излучине Мсты набухал и разрастался разбойничий лагерь. И все уже знали, что никакого веча не будет и все решено. Нелюдово готовилось обороняться до последнего вздоха.

К вечеру задул неприятненький ветерок и небо затянули свинцовые тучи, укрывшие Скверню. С реки и болот мглистой дымкой пополз холодный туман, затапливая овраги, перелески и берега. Ночка выдалась черная, непроглядная, воровская. Огромный бунташный лагерь подмигивал сотнями разожженных костров. Цепи редких огней протянулись во все стороны, замыкая село в сторожевое кольцо.

– Трави потихоньку, – скомандовал Рух, судорожно хватаясь за растрескавшиеся бревна бойницы, выходящей к реке. Под ногами жадно разверзлась бездонная бездна. Ну как бездонная, вроде всего две с половиной сажени стена, но сейчас эта небольшая сутью своей высота казалась огромной. Веревка, обвязанная под мышками, разом ослабла, он сорвался и ухнул вниз, с трудом подавив рвущийся крик.

– Потихоньку, сказал, – прошипел он.

– Прости, Заступа-батюшка, – без тени раскаяния отозвался голос сверху. Там же чуть слышно хихикнули, матерно заругался Фрол.

– Вернусь, похихикаю вам, – пригрозил Бучила. – Давай, без рывков.

Веревка заскользила мягко и ровно, каблуки зашуршали о сруб и совсем скоро коснулись твердой земли. Рух облегченно выдохнул и поспешно распустил узел на привязи. Уф, а то словно пес на цепи. Хорошо то, что хорошо кончается. Ну, или начинается, смотря с какой стороны поглядеть. Этой прекрасной ночкой он собрался совсем не по бабам или на безделью прогулку. Истомленная бездействием и неизвестностью, грешная душенька требовала веселых приключениев и разных забав. Вот и записался в лазутчики, етишкиный рот. Не, ну а чего, всегда полезно, что там у супротивника посмотреть. Красться во тьме, замирать и чутко прислушиваться, баюкая в рукаве длинный, остро наточенный нож. Романтика, как она есть.