– И ты веришь?

– Верю, – ответила Клавдия с вызовом. – Ну, дура я, чего с меня взять? А только верить мне не в чего больше. Мужа моего адамчики сгубили, не захотел он их веру принять, а я, видишь, с ними теперь. Кто осудит меня?

– Никто, – глухо выговорил Бучила. От услышанного сжалось мертвое сердце. Вот тебе и продавшиеся Дьяволу бунтовщики. Как обычно, за кучей отъявленной лжи скрываются судьбы несчастных, обреченных на нищету и страшную гибель людей. Явились адамчики, принесли горе и смерть. Пришла законная власть, принесла горе и смерть. И никакого выбора нет. Есть опухшие с голода дети и похлебка из дикого щавеля. И есть надежда. Призрак надежды. Насмешка Дьявола. А может, и Бога. Зачастую так тонка грань, отличающая одного от другого…

Притихшая Клавдия сняла посудину с огня, поставила на землю и сунула всем по деревянной ложке. Дети терпеливо ждали. Малой не сводил завороженного взгляда с парящего котелка. В животе у него утробно булькнуло.

– Ванька лягуху проглотил, – усмехнулся Никита и легонько щелкнул брата повыше пупка.

– Лягуху бы да, можно для навару, – согласилась Клавдия и бережно достала обрывок холста. Развернула, словно великую ценность. На тряпице лежал кусок ржаного хлеба величиною с ладонь и толщиной в два пальца. Женщина, перестав дышать, разломила хлеб на три равные части. Два скроешка схватили дети и тут же умяли, прихлебывая горячее варево из котелка. Третий кусочек, присыпав сверху упавшими крошками, Клавдия протянула Бучиле.

– А ты? – с подозрением спросил он.

– А я заеденная с утра, – отмахнулась Клавдия.

– Брешешь, и стеснения нет, – сказал Рух. – От родных детей отрываешь ради меня.

– Господом так заведено. – Глаза Клавдии вспыхнули. – Тебе помогу, и самой помирать спокойнее будет. Верю, осиротеют сыночки мои, и найдется человек, который поможет и им, накормит и обогреет, не даст запропасть. Надежда та крохотная, как свечной огонек. Да только ей и живу.

– Глупости это, – буркнул Бучила и протянул свой кусок Ванятке. Мальчишка не поверил и округлил глазенки.

– Бери, – приободрил Рух. – Наедайся от пуза, ни в чем себе не отказывай.

Крохотная ручонка сграбастала хлеб, поднесла к щербатому рту и замерла в последний момент. Ванятка смущенно засопел и с превеликой осторожностью положил кусочек на расстеленную тряпицу, выжидательно посматривая на мать.

Больше всего в тот момент Рух жалел о том, что не взял с собой хоть какой-то еды. Корочку, засохший в кармане запыленный сухарь… Не думал, не знал, не гадал…

– Ладно, пойду я. – Он чересчур резко встал. – Спасибо за приют и за ласку. Я не забуду. Прощай, Клавдия, береги детей.

И пошел не оглядываясь, стараясь не слушать, что говорят ему вслед. И он не забыл. Спустя множество лет, тяжелых, страшных, полных горечей и невзгод, он помнил эту ночь, эту женщину с добрым сердцем и ее взрослеющих вопреки своей воле детей. И надежда, крохотная, как свечной огонек, освещала ему путь в темноте…

Бучила прибавил шагу и затерялся среди палаток, шалашей, шатров и снующих людей. Спать бунташный лагерь не собирался и вовсе. И что издали казалось грозной неодолимой силой, на деле вышло совершенно не так. Это было не войско, а сборище беженцев: изможденных, голодных, испуганных, выряженных в лохмотья и завшивевшее рванье. Кричали младенцы, плакали ребятишки постарше, причитали бабы, лаяли псы, где-то в стороне хором читали молитву, и эта страшная какофония выворачивала наизнанку нутро. Здоровых, вооруженных, готовых к бою мужиков здесь была едва половина, и все они были заняты делом – точили клинки, развешивали порох, лили пули, сколачивали длинные лестницы и огромные дощатые щиты. У Руха от души немножечко отлегло. Сил у адамчиков оказалось не так уж и много. Для победы нужен перевес раза в три, а его у бунташников не было, и на что они надеялись, было не ясно. Разве еще до утра подкрепления подойдут?

По пути прислушался к разговорам. Бабы вспоминали пропавших мужей и судачили о завтрашнем дне, дети просили покушать. Воины переругивались, обменивались похабными шутками, говорили про штурм и про то, сколько завтра сложат буйных голов.

– Царицу видели сегодня? – спросил сидящий у костра лохматый мужик. – Сенька Глыга сказывал, будто и не царица это вовсе, а девка наряженная.

– Как не царица? – ахнул долговязый парень.

– А вот так. Царица-то фьють, упорхнула, бросила нас.

– Да не может этого быть.

– А кто ж его знает, как есть?

– Не дело мелешь, Кузьма. Людишки и так перепуганы, а ты подливаешь ишшо.

– Да я чего…

– Вот пасть и закрой.

Бучила освоился и шел по лагерю без особой опаски, по-хозяйски поглядывая по сторонам. Его никто не трогал, не одергивал, ни о чем не спрашивал и не докучал. Посреди нового вавилонского столпотворения и подготовки к грядущему бою всем было плевать на одинокого упыря с предусмотрительно намалеванным белым черепом на спине.

Ветерок принес сладкий падальный аромат. Такой бывает возле мест недавних сражений, когда оставленные без погребения тела только начинают превращаться в жидкую кашу. Запах боли, страданий и заживо гниющих людей. Из-за шатра прямо на Руха вылетела молоденькая девица лет от силы пятнадцати: одетая как монашка, худенькая, бледная, с черными кругами, залегшими вокруг лихорадочно блещущих глаз. В руках, сгибаясь под тяжестью, она тащила деревянную бадейку, наполненную кровавым тряпьем.

– Помочь? – сам не зная по какой хрен, спросил Бучила. На мгновение дал слабину, пожалев изможденную девку. Ну, и не без умысла, правда. Человек – скотинина странная, если ему вроде бы бескорыстненько услужить, будет весь твой. Не всегда, конечно, но как повезет.