– Три раза дерну веревку, тащите назад. Если не вернусь до рассвета, запомните меня молодым, – прошептал Рух и, не дожидаясь ответа, отлип от стены. Туман в ночном зрении окрасился синевой, огни близкого лагеря отливали оранжевым. Раскидистые ракиты на берегу макали ветки в реку. От воды шла прохлада, пахнущая рыбой и тиной, тонко звенели сатанеющие от духоты комары. Далеко на восходе черное небо подсвечивалось всполохами уходящей грозы. Лягухи, почуяв вторжение, подняли хай. Чтоб вы глотки порвали, подумал Бучила, отмахал две сотни саженей и, благополучно добравшись до сторожевых костров, укрылся в высокой траве. От костра к костру неспешно прогуливались патрули, порой пересекаясь и перекидываясь смешками и короткими фразами. Рух подождал, когда мимо пройдет парочка, за версту разящая потом, кислятиной и мочой, и без труда прошмыгнул мимо, что твоя серая мышь. Бунташный лагерь не спал, гудя рассерженным ульем. Пахло дымом и нечистотами, как от всякого сборища тысяч людей. Повсюду шастали бродячие псы. Бучила, опасливо покружив, добрался до крайних шатров и затаился на границе света и тьмы. Прямо перед ним высился жалкий навес из тряпья, под которым ютились совсем не те, кого увидеть он ожидал. Вместо злобных, вооруженных до зубов бунтарей возле крохотного, плюющегося искрами костерка сидела женщина болезненного вида и двое худющих детей. Старшему лет десять, младшему около трех. Голый малец ползал в вытоптанной траве и что-то искал. Над огнем побулькивал убогий берестяной котелок. Примерно то же самое наблюдалась и дальше – женщины, дети и старики: картина, не особо вяжущаяся со слухами о воинстве Сатаны.

Мелкий и по виду особо опасный и закореневший в злодействах бунтарь пополз от костра, поднялся на кривые тонкие ножки и, пошатываясь, побрел в сторону Руха. Остановился в трех шагах и улыбнулся.

– Иди отсюда, – прошептал Бучила. – Проваливай.

Ребенок прислушался. По-собачьи склоняя голову на плечо, надул пузырь из слюней и загунькал. Живот у него был огромный, надутый, как барабан. Бучила таких навидался за длинную жизнь. Мальчонка пухнул от голода.

– Уходи, – повторил Рух.

Малой обворожительно улыбнулся.

– Ванятка, ты чего там? – окликнула мать. – Никита, сходи за ним. А то вчера у Матрены псы утащили робенка и сожрали в кустах, отбить не смогли.

Старший послушно вскочил, подошел к младшему братику, взял за руку и замер, увидев Бучилу. Вот тебе и лучший лазутчик, мать его так. От детей погорел.

– Мам, там человек, – без особого страха сказал Никита.

– Где? – всполошилась мать.

– Тут, в потемках сидит. Страшный. Хворый, видать.

Мать заохала и пошла к ним. Рух терпеливо ждал, чем все закончится. Дальше скрываться от бабы с детьми было глупо. Может, получится договориться. Иначе бессловесно сбежавший во тьму человек поставит на уши весь лагерь. И тогда начнется охота…

– И правда, человек, – удивилась женщина. – Ты кто таков?

– Адама сын, – отозвался Бучила, пытаясь сойти за своего. – Следом за войском иду, сил не осталось, присел отдохнуть.

– Ночью бродишь? – ужаснулась баба. – Совсем сполоумел? Сюда иди.

Рух вышел на свет, женщина пригляделась и всплеснула руками.

– Господи, спаси и сохрани. Ты живой? На мертвяка обликом схож. Пораненный?

– Измотался, – надавил на жалость Бучила. – Четвертый день в пути.

– Тоже бежишь? Давай к нам, негоже валяться на голой земле. – Женщина жестом позвала за собой. – Чем богаты, тем и рады.

Бучила послушно сел возле костра на кусок драной дерюги.

– Клавдией меня звать. А фамилия наша Тетерка, – представилась баба. – Это сыночки мои, Никита и Ванечка.

– Семен я, Семен Еналей, из деревни Обжерихи, – почти что и не соврал Рух. – Благодарю за прием.

– Так все мы люди, – вздохнула Клавдия. – Хоть и не скажешь по нынешним временам. Страсть, что творится на новгородской земле. Жрать хочешь? По глазам вижу – хочешь. А жрать то и нечего, ты уж не обессудь. Вона, все наши харчи, – она кивнула на котелок. Внутри пузырилось мутное белесое варево с кусками чего-то зеленого. – Водичку забелила остатком муки да накрошила дикого щавеля. Пир горой. Слезы одни. Не побрезгуй, мил человек.

– Сами голодные, – качнул головой Рух.

– Да нам чего, – отмахнулась Клавдия. – Все одно доживаем последние дни. Детей только жалко.

– А если детей жалко, зачем сюда-то пришли? – спросил Бучила.

– Не своей волею, – вздохнула женщина. – Армия идет, а она не разбирает, кто прав, кто виноват. Села и деревни, что под «Детьми Адама» были, сжигают дотла, никого не щадят. Там, позади, все деревья в повешенных мертвяках. Власти не объяснишь, кто бунтовал, а кто нет, всех под одну гребенку гребут. Вот мы и тикаем, прибились к адамчикам, иначе верная смерть. А они нас не гонят, спасибо на том.

– Но ведь и так смерть. – Рух поглядел ей в глаза.

Изможденное, усталое, покрытое сетью морщинок лицо озарила скорбная улыбка, и Клавдия тихо произнесла:

– И так смерть. Да только чуть попозжа. Тем и живем, считаем часы да денечки. Тут больше половины детишек и баб, да еще с ранеными обоз, полтыщи калек. Такое войско у нас, не приведи господь бог. На Крестьянскую царицу надежда у нас, она говорит, что от армии отобьемся и далече уйдем, где нас никто не найдет. Там будет наше царство-государство, и ни в чем знать не будем нужды.