– Ну помоги, – девка сдула светлую прядь, налипшую на лицо, – держи вот.

Она всучила ему свою ношу. От запаха свежей крови Рух непроизвольно сглотнул.

– Сюда, – девка поманила за собой и объяснила, видимо думая, что новый знакомый испугался алых лохмотьев: – Бинтов нет, а раненых тьма. Холстину отстирываем в реке кое-как, и снова в дело. И так пока не изорвется совсем.

– Значит, много пораненных? – как бы между прочим поинтересовался Бучила.

– Сотни три, – отозвалась девушка. – И больше сотни по дороге схоронили. Ну, как схоронили – головы отрубали и бросали в кусты. Некогда хоронить, армия по пятам.

Она подошла к телеге и принялась выуживать мокрые тряпки, развешивая их по бортам. Рядом стояли еще три повозки, сплошь укрытые кровавым драньем.

– С ног сбиваемся, – пожаловалась девка. – Вторую ночь глаз не смыкаем, режем и шьем. Силушек нет. А надо стоять. А я, знаешь, стоя сплю. Сама не замечаю, а только – раз! – и проваливаюсь во тьму. Сестра София будит меня, хлещет по щекам.

Девушка вымученно рассмеялась.

– Лизка! – послышался вдруг громкий женский голос, разрушая идиллию. – Лизка, негодница!

Словно из ниоткуда появилась низенькая, крепко сбитая баба в заляпанном кровью переднике. Злющая и с волосатой бородавкой на кончике толстого носа.

– Куда пропала? – завыла бабища. – Матушка Ефимия обыскалась тебя. А ну, живо! Ах ты… Любезничаешь тут? Делов нет у тебя?

– Я не любезничаю, – пискнула Лизавета.

– Молчи у меня! – Бабища погрозила кулаком и налетела на Руха: – А ты тоже хорош. Чего к девке пристал?

– Да не приставал я, добрая страшная женщина, – попытался оправдаться Бучила. – Я помогаю…

– Помогальщик выискался. – Баба прищурила и без того крохотные поросячьи глаза. – Знаю я вас. Помогаете, а потом девки брюхатые ходють. А ну, подь за мной.

Она без всяких церемоний схватила Руха за рукав и ринулась к палаткам с напористостью матерого кабана, крикнув через плечо:

– Лизка, не отставай! Прохлаждается она тут…

Запах крови, болезни и смерти стал одуряюще острым. В шатрах, под убогими навесами и просто на голой земле, под открытым небом, вповалку лежали раненые. Грязные, завшивевшие, обсиженные мухами, живые и мертвые вперемешку. Бормотали, стонали, орали и плакали. Между ними истонченными призраками ходили две женщины в черных одеждах, разносили воду, гладили по головам, утешали, как только могли.

– Пить, пить! – выл тощий голый мужик, суча волосатыми ногами и раздирая повязку на брюхе.

– Нельзя тебе, миленький, – к нему присела Лизавета. – Ты в живот раненный, нельзя тебе пить.

– Жалко тебе, сука? Да я тебя… – Мужик попытался ударить, но сил не было, и Лизавета мягко перехватила безвольную руку.

– Ты не кричи, миленький, не кричи, – попросила она. – Береги себя.

Мужик сдавленно захрипел.

– А я б дал воды, – сказал толстухе Бучила. – Все одно не выкарабкается, а так побыстрее помрет.

– Каждому свое время, – строго откликнулась толстуха. – В дела Господа негоже смертному лезть.

– Так то смертному, – усмехнулся Рух.

– А ты, что ли, бессмертный?

– Есть немножко.

– Дурак, – не приняла шутки толстуха и затащила Бучилу под низкий навес.

Бучила удивленно вскинул бровь. Под навесом располагались три грубо сколоченных из досок стола, и на каждом, освещенный тусклыми масляными лампами, лежал человек. Чавкала размякшая смрадная жижа. Верховодила здесь очень высокая иссохшая женщина с руками по локоть в крови. Рядом с ней суетилась помощница. На земле стояла огромная плетеная корзина, полная отрезанных ног и кистей.

– Этот отмучился, – проскрипела высокая. – Прими, Господь, грешную душу. Наташка, давай следующего.

– Матушка Ефимия! – позвала толстуха.

Высокая подняла пустые мертвые глаза.

– Чего тебе, Софья?

– Вот, помогателя привела, – толстуха вытолкнула Руха вперед.

Ефимия смерила Бучилу ничего не видящим взглядом и кивнула на человека, лежащего на соседнем столе.

– Держи. Крепко держи.

И ей было совершенно безразлично, выполнит он приказ или нет. Женщиной владело то тяжкое отупение, которое наступает у человека, несколько дней не видевшего отдыха и самой малой толики сна. Раненый был гол, волосат и худ, напоминая паука с оторванными конечностями. Он лежал, хватал воздух ртом и пучил дикие, налитые кровью глаза. Левая нога ниже колена почернела и разила гнильем. От мокнущей, заполненной гноем раны во все стороны ползли зеленовато-фиолетовые прожилки.

– Ногу, ногу мне сохраните, – хрипел мужик потрескавшимися, шелушащимися губами. – Куда же я без ее?

– Сохраним, и не сомневайся, – устало улыбнулась Ефимия.

– Спасибо, сестренка, спасибо! – обрадовался человек. – Век благодарен буду…

– Держите, – сухо приказала она.

Бучила ухватил раненого за плечи и прижал, с легкостью давя сопротивление и чувствуя, как птицей забилось слабое сердце. Подоспевшая Софья сунула мужику в рот изжеванную палку и сдавила дергающееся тело в бедрах. Ефимия с окаменевшим, безжизненным лицом приготовила короткую мелкозубчатую пилу. Жуткую, кривую, со следами былого использования, которые никто не удосужился оттереть.