— Сидоров? Конечно, Аркадий Александрович смеялся, что есть у Иванова в друзьях хирург Сидоров, только коллеги Петрова им не хватает.

— Вы с ним знакомы?

— Шапочно, — с сожалением произнесла Елена.

— Признаться, он заставил меня усомниться в том, что действительно является приятелем отца.

— Совершенно точно, что они были хорошо знакомы, и если Аркадий Александрович упоминал его, то всегда в положительном ключе. По крайней мере, ничего другого из его уст я вспомнить не могу. Впрочем, он к каждой живой душе с теплотой относился. Вас что-то беспокоило при встрече с ним?

Я замедлила шаг, не понимая, стоит ли рассказывать ей обо всем в деталях или ограничиться общим ответом.

— Сегодня он передал мне ключи от квартиры, которую отец мне завещал, — набрав в грудь побольше воздуха, начала я. — В ней я обнаружила документ, словно специально там для меня оставленный. Мне важно знать, было ли это сделано с умыслом, и если да, то с каким.

— Знаете что, — предложила она после паузы. — Есть у меня приятель, Павел Гущин, когда-то мы вместе работали под началом Иванова, и с недавних пор снова трудимся в одном учреждении. Он неплохо знает Сидорова, это совершенно точно. Давайте я ему позвоню?

Елена достала телефон прежде, чем я успела ответить, и взглянула на время:

— Рабочий день закончен, но этот одинокий волк любит задерживаться в своем кабинете. Если повезет и он еще не уехал, выманим его сюда, — подмигнула она.

После короткого разговора Лена довольно произнесла:

— Прискочит минут через пятнадцать. Вернемся к главному входу?

Павел появился даже раньше: мужчина лет пятидесяти, невысокий, крепкий, в темной рубашке с расстегнутым воротом. Он шел уверенно, но без лишней спешки, сразу выделяясь из толпы.

— Павел Гущин, — представился он, подойдя к нам.

— Майя, дочь Аркадия Иванова, — сказала Лена. — Та самая, о которой я тебе рассказывала.

Девушка посмотрела на меня и виновато пояснила:

— После похорон все, кто знал Аркадия Александровича, интересовались, как все прошло. О вас я рассказала только Павлу, мы давно дружим.

Он широко улыбнулся и с теплом на меня посмотрел.

— Поверьте, я — могила, — заверил мужчина.

— Могилы в последнее время вызывают у меня не лучшие воспоминания, — усмехнулась я. — Но в целом не вижу повода делать из этого тайну.

— Очень жаль, что вы узнали об отце так поздно. Он был сильным и упрямым до невозможности. Честное слово, все, кто был с ним когда-либо знаком, оставались в восторге и набивались в друзья.

— С одним из них мне сегодня довелось познакомиться. Виктор Сергеевич Сидоров. Лена сказала, вы знакомы.

— О нет, Витя — не один из них, они с Ивановым были не просто приятелями: с института вместе. У вашего отца имелся внутренний стержень, молчаливое достоинство: он не лез на рожон, но и не уходил, когда становилось тяжело. А Виктор с виду мягче и дипломатичнее, но это только снаружи. Внутри у него такая же невозможная принципиальность. Просто он прячет ее за словами, а Аркадий молча делал свое дело, — Павел усмехнулся, но без веселья. — Они оба не прощают предательства. Знаете, подобных людей редко встречаешь, а уж когда их целых двое, да еще и лучших друзей, таких разных и одновременно похожих, словом, я рад, что они появились когда-то на моем жизненном пути. И был, признаюсь, очень огорчен, когда Аркадий был вынужден покинуть Москву.

— Вынужден? — переспросила я.

Павел посмотрел на Елену, словно хотел понять, можно ли продолжить свою мысль. Она невозмутимо разглядывала клумбу с цветами, даже не подняв на него взгляда.

— Вроде того, — неопределенно ответил он в итоге и сник, не получив немого одобрения от подруги.

— Я слышала, что, несмотря на то, что отец называл причиной переезда аллергию младшей дочери и тягу супруги к родным местам, был какой-то скандал на ее работе…

— Ну, до скандала у нас не дошло…

— У вас? — нахмурилась я.

— Павел одно время работал с Людмилой в одной больнице, — пояснила Елена. — Мир врачей тесен, даже в столице, особенно, когда речь идет о людях старой школы.

— Это кто тут старый? — Павел резко остановился, склонив голову в притворной обиде.

— Расскажите о том случае, — попросила я.

— Она была лучшим анестезиологом в больнице: хладнокровная, точная, уверенная, но в какой-то момент стала буквально одержима идеей преодоления боли, говорила, что боль — это унижение и что можно найти способ избавлять людей от нее насовсем. Особенно тех, кому не может помочь обычная медицина.

— И как она это себе представляла?

— Полагала, что должна быть формула, препарат, способ, который навсегда избавит людей от боли.

Слова Павла звучали как фрагмент досье на гениального безумца.

— Она начала всерьез верить в свои идеи, консультироваться с фармакологами, упоминала какие-то свои расчеты и составы. Однажды я случайно услышал, как Людмила кому-то в ординаторской доказывала, что мы просто боимся выйти за пределы разрешенного, и поэтому пациенты умирают в муках, а мы в это время соблюдаем протокол. Тогда это показалось философствованием.