— Эй, двуногий, ты чего завис? — Фырк материализовался на комоде, с подозрением обнюхивая мою сумку. — Пахнет старостью и нафталином. Как в бабушкином сундуке. У тебя лицо как у приговоренного к казни. Ты боишься.

Боюсь. Нет, но это опасно. Нужно держать ухо в остро в такой ситуации.

— Страх — нормальная реакция на реальную опасность. Только идиоты не боятся.

— Или герои.

— Герои боятся больше всех, — пробормотал я. — Просто идут вперед несмотря на страх.

Я открыл нижний ящик комода. Под стопкой старых медицинских журналов — тех самых, где когда-то публиковались мои статьи — лежала жестяная коробка из-под печенья.

Старая, с облупившейся картинкой румяных, довольных детей. Внутри — моя заначка. Зарплата за два месяца, откладываемая по чуть-чуть. На черный день. Похоже, он наступил.

— О, сокровища! — Фырк спрыгнул вниз, с любопытством принюхался к деньгам. — Пахнут паранойей и недоверием к банкам.

— Пахнут выживанием, — возразил я. — В столице наличные решают многое. Взятка охраннику, билет на поезд в никуда, еда на неделю, если придется скрываться.

— Ты прямо как шпион какой-то, — фыркнул бурундук. — Агент ноль-ноль-Илья. С правом на врачебную практику.

— Если бы. Шпионов хотя бы учат выживать в таких ситуациях.

Я пересчитал купюры. Три крупные, остальное — мелочь. Разложил по разным карманам — часть в бумажник, часть в потайной карман сумки, пару тысячных купюр свернул и сунул в носок. Старый трюк путешественников — если ограбят, не потеряешь все сразу.

Из кухни донеслось знакомое, требовательное мяуканье. Морковка, моя рыжая кошка, материализовалась в дверном проеме. Как всегда — внезапно, словно телепортировалась. Долго ее не было, и вот — явилась, не запылилась.

— Привет, беглянка, — я взял ее на руки. Теплая, мурлыкающая, пахнущая улицей и чем-то еще — копченой рыбой? Кто-то явно подкармливал.

Морковка терлась о мою щеку, урчала как маленький, довольный трактор. Простой, бытовой момент. Человек и его кошка. Никакой медицины, никакой политики, никаких заговоров. Просто тепло и мурлыканье.

— Эй, а как же я? — возмутился Фырк. — Я тоже хочу ласки и внимания! Я тоже теплый и мурлыкаю, если попросишь!

— Ты бестелесный дух больницы. Тебя нечего гладить.

— Дискриминация по признаку материальности! Я буду жаловаться в комитет по защите прав фамильяров!

— Жалуйся.

Телефон зазвонил, прерывая нашу идиллию. Экран высветил имя — Вероника.

Вот и момент истины. Она уже знает о моем отъезде — больничные сплетни распространяются быстрее эпидемии. Сейчас будет… что? Скандал? Слезы? Ультиматум?

— Привет, — я нажал кнопку ответа, готовясь к худшему.

— Илья? — голос напряженный, но сдержанный. Она старается не срываться. — Это правда? Ты летишь в столицу?

— Да. Сначала во Владимир. Оттуда рейс в полночь.

— Кристина сказала, что тебя вызвала Тайная Канцелярия. Это правда?

— Да.

Пауза. Я слышал ее дыхание — частое, неровное. Она нервничает.

— А как же папа? — голос дрогнул, и в нем прорвалась настоящая обида. — Он так хотел с тобой познакомиться. Специально приехал. Я ему столько о тебе рассказывала…

— Вероника, прости. Это действительно важно. От этой поездки зависит судьба антидота. Тысячи жизней.

— Тысячи жизней, — повторила она горько, и в ее голосе звенела сталь. — А одна жизнь — моего отца — не в счет? Он не молодеет, Илья. Каждая встреча может быть последней.

Манипуляция? Нет, это была искренняя, незамутненная боль. И она была права. Абсолютно права. Для нее, для ее отца, который проделал путь в соседний город, эта встреча была важнее всех антидотов мира.

— Я понимаю. И мне очень жаль. Но у меня нет выбора.

— Выбор есть всегда, — ее голос стал тихим и режущим, как осколок стекла. — Ты просто сделал свой. Работа важнее личной жизни. Как всегда.

Удар был точным и болезненным.

— Это несправедливо.

— Да? А что справедливо? То, что я должна объяснять отцу, почему мой парень, герой и спаситель, не может найти пару часов для знакомства? То, что я опять остаюсь одна, потому что ты в очередной раз спасаешь мир?

— Вероника…

— Знаешь что? Езжай. Спасай свою Империю. Но не обещай того, чего не сможешь выполнить.

— Я вернусь. Максимум через два дня. И мы обязательно встретимся. Все вместе. Обещаю.

В трубке повисла долгая пауза. Я слышал, как она всхлипнула — тихо, судорожно, стараясь скрыть это от меня.

— Ладно, — наконец сказала она, и голос был чужим, опустошенным. — Два дня. Я передам папе. Он… он поймет. Он всегда понимал, когда работа важнее всего остального. Сам такой был.