Из аптечки я извлек фуросемид — мощное мочегонное. Двадцать миллиграммов внутримышечно. Стандартная доза. Нужно было срочно вывести лишнюю жидкость из организма, заставить почки работать в авральном режиме.

Через час пена перестала идти. Дыхание стало заметно чище. Цианоз на губах и под ногтями начал уходить, сменяясь сначала серой бледностью, а потом — бледно-розовым цветом.

Через полтора часа он пришел в сознание.

— Где… где я? — прохрипел он, его взгляд был мутным и растерянным.

— В дирижабле, — ответил я спокойно, продолжая нащупывать его пульс. — У вас был сердечный приступ. Лежите спокойно.

— Сердце? Но… контракт… биржа…

— К черту контракт. Вы живы — это сейчас главное.

Он попытался приподняться. Я мягко, но твердо удержал его за плечо.

— Не двигайтесь. До столицы еще час. Там вас уже будет ждать бригада скорой помощи.

— Вы… вы спасли меня?

— Моя работа.

— Но как? Тут же нет… нет никакого оборудования…

— Пришлось импровизировать.

Он медленно опустил взгляд на свою грудь, увидел два красных ожога от проводов. Потом его глаза нашли разобранную панель розетки на стене. Потом он снова посмотрел на меня. В его глазах смешались понимание, ужас и что-то еще. Благоговение.

— Вы… вы дефибриллировали меня… проводами от розетки? — прошептал он.

— Не было другого выбора.

— Это же… это безумие!

— Безумие, которое спасло вашу жизнь.

Он закрыл глаза. По его потной, небритой щеке медленно покатилась слеза.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, господин лекарь…

— Разумовский. Илья Разумовский.

— Я запомню это имя. Навсегда.

Последний час полета прошел относительно спокойно. Пациент — оказалось, его звали Виктор Павлович Мерзляков, владелец крупной сети продуктовых магазинов — был стабилен. Пульс восемьдесят, ритмичный. Дыхание чистое, без хрипов. Давление сто двадцать на восемьдесят — почти как в учебнике.

Пилоты давно сообщили по радио о чрезвычайной ситуации на борту. В столичном аэропорту уже готовились — скорая, реанимационная бригада, «зеленый коридор» для прямой госпитализации в лучшую кардиологическую клинику города.

Пассажиры смотрели на меня… странно. Со смесью восхищения, страха и благоговения. Словно я совершил не экстренную медицинскую процедуру, а акт божественного вмешательства.

Студент-медик не отходил от меня ни на шаг.

— Это было… невероятно! — его глаза горели восторгом. — Вы провели дефибрилляцию подручными средствами! Рассчитали фазу переменного тока на глаз! Это же гениально!

— Это было отчаяние, — поправил я его. — Граничащее с безумием. Не нужно кому-то повторять такое без крайней на то необходимости.

Он видел чудо. А я видел цепочку отчаянных, рискованных решений на грани врачебной ошибки. Грань между гением и преступником сегодня была тоньше волоса. Еще один миллиметр в сторону — и я бы стал убийцей.

— Вы спасли человека! Вытащили его с того света!

— Я сделал то, что должен был. Любой лекарь на моем месте…

— Нет! — он горячо замотал головой. — Я видел, как паниковали стюардессы. Как все остальные застыли от страха. А вы… вы просто действовали! Без оборудования, без условий, на высоте десять тысяч метров!

Дирижабль начал снижение. Мягко, плавно, почти незаметно. Внизу, под облаками, внезапно вспыхнули огни столицы — бесконечное, переливающееся море света, растянувшееся до самого горизонта.

— Ого! Вот это муравейник! — восхищенно присвистнул Фырк у меня в голове. — Наш Муром по сравнению с этим — тихая деревня! Сколько здесь потенциальных пациентов, двуногий! Работы — на десять жизней вперед!

Приземление было идеальным. Я даже не почувствовал момента касания.?У трапа уже стояла машина скорой помощи. Современный реанимобиль с яркими мигалками и полным набором оборудования. Из него выскочила бригада — лекарь, два фельдшера, санитары с носилками.

Я быстро, четко и профессионально передал пациента.

— Мужчина, пятьдесят два года, острый коронарный синдром, осложненный кардиогенным отеком легких и фибрилляцией желудочков. Успешная дефибрилляция три часа назад импровизированными средствами. Дан аспирин триста миллиграммов, нитроглицерин по ноль-пять каждые пятнадцать минут, фуросемид двадцать внутримышечно. Текущее состояние стабильное, синусовый ритм восемьдесят ударов в минуту, АД сто двадцать на восемьдесят, сатурация на кислороде девяносто четыре процента.