— Дело в том, что я не всегда могу так свободно, как вы, принадлежать себе, — ответил генерал, здороваясь со всеми.

— Я всё забываю, что вы принадлежите отечеству, — проговорила как бы с досадой на свою рассеянность Елена.

Необычайно тонкая в своем обтянутом на бёдрах чёрном бархатном платье, она отличалась весёлой ироничностью и живостью. У неё были необычайно густые чёрные волосы, давившие тяжестью причёски её маленькую голову.

— Ну что ваши революционеры?

— Мои революционеры пока что прочно сидят под замком.

— Это какие? из Думы? — спросила седая, с буклями, в чёрном платье старуха, тётка Унковского.

— Да.

— Надеюсь, что к ним отнесутся так, как они того заслуживают, и будут судить военным судом, — сказала тётка Унковского. Она сидела прямо, слегка откинувшись на спинку кресла и положив старчески пухлые руки на подлокотники.

— Я прилагаю к этому все старания, — сказал Унковский. — Но плохо то, что при каждом нашем неуспехе на фронте оставшиеся у них резервы оживляются ещё с большей энергией и сбивают с толку многих идиотов и из нашей молодёжи. Сейчас пришлось играть глупую комедию, в которой мне досталась роль отца и благодетеля, — заключил генерал, беря чашку из рук горничной.

— Вы хотите этим сказать, что эта роль вам совершенно не свойственна? — сказала Елена.

— Я предпочитаю другую роль… но меня просила играть её очень интересная дама, — в тон ей ответил Унковский, — а вы знаете, я всегда подчиняюсь желаниям вашего прекрасного пола.

— Благодарю вас, — сказала Елена, иронически поклонившись со своего кресла. — Я это о ч е н ь хорошо знаю.

Унковский каждую минуту оглядывался на дверь, как будто здесь кого-то не хватало. Не было Ольги Петровны, и он не знал, как спросить, где она.

Елена заметила эти взгляды и поняла их значение.

— Что же, мы совсем выдохлись и к наступлению уже не годны? — спросила старуха. И, не дожидаясь ответа, проговорила:

— Я этого ждала с самого начала. Раз на немецкий фронт послали немца командовать, чего же ждать иного? Мы никогда ничего не можем сами, блаженные во Христе… Мы дождёмся того, что у мужиков лопнет терпение, и они взбунтуются. Император ничего не понимает, беззаботен, как младенец, и играет жалкую роль. О том, как он осведомлён в делах, можно судить по тому, что он до сих пор ещё мечтает о завоевании Константинополя…

Она говорила это строго, почти гневно. Её властный голос и важный облик с заострившимся носом приковывали к себе внимание.

Унковский сделал ей знак глазами в сторону горничной. Но старуха, махнув рукой, сказала:

— Ну, об этом все знают и везде говорят, даже, я думаю, и о н и.

Однако, обратившись к горничной, потребовала:

— Выйдите отсюда, милая моя.

Унковский, подождав, когда закроется за горничной дверь, сказал:

— К сожалению, это правда. В последние месяцы отношение народа к государю очень изменилось. Также очень нехорошо отзываются об императрице… в народе о ней распространяются всякие легенды, и, что хуже всего, они проникают даже в войска.

Нервная, худощавая блондинка, у которой дёргалась шея и глаза горели неестественным, возбуждённым огнём, хотела что-то сказать, но Унковский не заметил этого и продолжал, поставив допитую чашку на край стола и осторожно подвинув её:

— И в то же время находятся подлецы, которые вводят в трагическое заблуждение императора и императрицу. Они получают массу писем «от русского народа» с выражением любви и преданности, с заявлениями о необычайном подъёме народа, о его восторге перед мудрым управлением. Всё это, действительно, может повести к ужасному концу.

— Ничего иного и ждать нельзя, — сказала возбуждённо блондинка. — Вы знаете, — прибавила она, таинственно оглянувшись на дверь, — у императора ужасные линии рук. Он рождён под несчастной звездой. У него, говорят, страшная судьба.

И она взволнованно оправила платье.

Пышная Рита, с взбитой причёской светлых волос, сидевшая рядом, посмотрела на неё, потом перевела взгляд на мужа с выражением человека, мало осведомлённого во всех этих делах.

— Это всё ваш спиритизм, — сказала насмешливо старуха, обращаясь к блондинке и едва взглянув в её сторону.

— Ах, нет, какой же спиритизм… это совсем другое.

— Говорят, что со времени войны все мистические учения потеряли силу при дворе, — сказала Елена. — Императрица отвлечена от своих меланхолических настроений и всё время занята домом призрения трудящихся женщин и санитарным поездом.

— Я хотел бы быть занятым домом призрения трудящихся женщин, — сказал стоявший за креслом Елены гвардейский полковник, дотронувшись рукой до своих пышных усов.

На него оглянулись, но, увидев, что он шутит, отвернулись, а Елена подняла пальчик и, не оглядываясь, погрозила ему.