Шрифт:
— Бросать я его не стану, он может бывать у меня… так же, как и ты. Но всё-таки нам лучше быть подальше друг от друга…
LXXIII
В один из пасмурных зимних дней, когда большие хлопья снега медленно падали за окнами в наступающих сумерках, через парадные комнаты царскосельского дворца, с их большой величественной аркой, прошёл французский посол Палеолог, представительного вида мужчина, с моноклем в глазу. Его сопровождали Евреинов и камер-фурьер. Посол был вызван на аудиенцию к императору.
По коридору навстречу им показался из двери лакей с чайным подносом, торопливо посторонившись. Вдали на лестнице мелькнуло чьё-то женское платье. И это было всё, что попалось послу на глаза в бесконечных анфиладах комнат.
Шедшие остановились в конце коридора перед закрытой дверью. Торжественная тишина и немота этой двери, за которой находился человек, владевший шестой частью земного шара, как полновластный хозяин-крепостник, всякий раз вызывал у посла, уже привыкшего к русской придворной жизни, странное ощущение.
Дверь неожиданно открыл арап, одетый во что-то жёлтое и красное. Посол увидел императора Николая, ожидавшего его посредине небольшой комнаты с кожаными креслами, столом и большим серовским портретом Александра III на стене.
И каждый раз, как неожиданность, посла поражало какое-то несоответствие между громким титулом самодержца российского и фигурой носителя этого титула.
Николай, со знакомым по портретам пробором над белым лбом, был в обыкновенной офицерской гимнастёрке, с забранными назад под поясом складками и с эполетами. Он по привычке подёргивал левый ус и поводил иногда плечом, как будто ему жал воротник.
Николай подал послу руку, причем на лице у него появилась неуверенная и как бы растерянная улыбка замкнутого человека, точно он конфузился в присутствии посла.
— Сядемте сюда, — сказал Николай, — наш разговор будет долгий. У нас прибавился ещё один враг с тех пор, как я видел вас в последний раз, дорогой посол.
На слове «дорогой» Николай слегка поклонился.
— Это развязывает нам руки, так как не мы уже будем виноваты в том, что православный крест поднимется над святой Софией.
Он замолчал, устремив в пространство взгляд.
Посол ждал.
— Я буду продолжать войну так долго, как только будет нужно, чтобы обеспечить нам полную победу. Вы знаете, что я посетил мою армию, я нашёл её превосходной, полной рвения и пыла. А путешествие, которое я совершил через всю Россию, показало мне, что я нахожусь в полном душевном согласии с моим народом.
При этих словах в его тоне прозвучала какая-то торжественность. Он несколько секунд молчал.
Николай взглянул на Палеолога и, как бы вспомнив, что он говорит только о себе и ни словом не упоминает о том, что имеет отношение к его собеседнику, с запоздалой поспешностью проговорил:
— За эти три месяца чудесные французские войска и моя дорогая армия совершили великие дела. Ясно, что мы накануне победы.
В этом месте посол, со своей стороны, сделал движение спиной, как бы благодаря за честь соединения имени Франции и России в слове «мы».
— Русский народ и русское общество… вы ведь были свидетелем того величайшего подъёма и самоотверженности, охвативших их… Я и императрица ежедневно получаем письма, свидетельствующие о том, что этот порыв растёт всё больше и больше. Мы должны победить врага до конца и освободить Европу от немецкого засилия. Я во всей мере, — продолжал он, загораясь, — чувствую свою ответственность и святой долг охранять высокий престиж и достоинство моей державы…
Посол подвинул пепельницу, и коробка спичек упала на пол. Император сделал было поспешное движение поднять её, но вовремя удержался и продолжал:
— Поэтому мы должны сейчас же сговориться относительно того, как нам поступать, когда наш враг запросит мира. Мы больше всего должны бояться дать себя разжалобить, — продолжал Николай, нахмурившись и крепко сжав кулак.
Посол сидел совершенно прямо и спокойно в кресле, только из почтительности к императору вынув свой монокль, благодаря чему один глаз его, окружённый морщинами от привычного держания монокля, имел странное выражение и мешал императору говорить.
— Вот как я приблизительно представляю себе результаты, каких Россия должна достигнуть в конце войны, — сказал Николай, раскладывая на столе карту, которая всё скатывалась в трубку. — У Германии мы должны взять Восточную Пруссию… я не знаю… я ещё не думал… я подумаю, брать ли до самой Вислы или… меньше.
Он нерешительно поднял глаза на Палеолога.
Тот молча, почтительно наклонил голову.
— Дальше, — продолжал Николай уже с большей уверенностью, — Галиция и часть Буковины нам нужны, чтобы достигнуть естественных границ России — Карпат. Наконец, проливы нам нужны для свободного выхода через них.