Выглянув из поднятого люка, он стал напряженно всматриваться в темноту и прислушиваться к малейшему звуку.

— Как будто в кубрике нет ни души, а там Бог их ведает,

— шептал он. — Если они тут устроили засаду и вдруг начнут угощать нас пулями в спину, то мы пропали.

Понаблюдав еще несколько времени молча, старик осторожно прокрался наверх. За ним поползли и остальные пленники.

— Кажется, никого, — шепнул Перпиньяно на ухо старику.

— Постойте, синьор… кажется, кто-то идет сюда, — отвечал тот, снова останавливаясь и прислушиваясь.

Действительно, почти над головами пленников, на верхней палубе, вдруг послышались чьи-то тяжелые шаги, должно быть, часовых, делавших обход. Галера скрипела всеми своими частями, с трудом подвигаясь вперед, глухо шумели вокруг нее волны.

— Нет, о нас, должно быть, забыли, — заметил все так же шепотом старый шкипер. — Ну, двинемся вперед. Будьте готовы задушить первого турка, которому вздумается загородить нам дорогу.

Продолжая держаться друг за друга, все стали, крадучись, пробираться вперед по темному межпалубному пространству. Казалось, дедушка Стаке действительно обладал кошачьими глазами, судя по тому, что он не наткнулся даже на стоявшую там колубрину, о которую легко мог бы попортить себе лицо. Благодаря предосторожностям старика, и его спутники благополучно миновали все препятствия.

Таким образом пленники беспрепятственно добрались до того помещения, где находились запасные паруса, канаты и корабельные предметы. Нащупав рукой дверку в это помещение, старик легко отворил ее.

— Слава Богу, ренегат открыл нам все двери, — прошептал он, вздохнув полной грудью, словно сбросил с себя с себя громадную тяжесть, до сих пор давившую его. — Ну, дай Бог ему здоровья… Стой, ребята! — обратился он к матросам, напиравшим на него сзади. — Дайте мне кремень и трут, а сами пока не шевелитесь.

— Вот, держите их, — ответил Никола, суя ему в руку эти предметы.

— Ну, ладно. Через полминуты все будет сделано. Повторяю: не шевелитесь и молчите.

Взобравшись в каютку, он высек огонь и зажег трут. Раздув его немного, старик при его слабом свете удостоверился, что помещение наполнено всевозможными просмоленными вещами и другими быстро воспламеняющимися предметами.

Взяв пук пакли, он поджег его и бросил на кипу парусов. Увидев, что все загорелось, он выскочил из каютки и шепнул своим спутникам:

— Ну, теперь живее в трюм! Через полчаса весь корабль будет в огне.

Едва успело скрыться солнце, как Метюб, согласно данному обещанию, отправился в каюту к герцогине, чтобы проводить пленницу в больничное отделение, где раненый стонал под стальными инструментами корабельного врача, старавшегося извлечь из его раны пулю.

Молодая девушка с нетерпением ожидала появления турецкого капитана. После Лащинского к ней во весь остальной день не показывался никто, от кого она могла бы узнать что-нибудь о своем женихе, даже поляк больше не приходил, вероятно, из опасения навлечь на себя подозрения, если часто будет посещать пленницу. Когда турок вошел в каюту, Элеонора, лежавшая на диване, с живостью вскочила и впилась глазами в лицо вошедшего, выражение которого показалось ей зловещим.

— Ну, как? — едва могла произнести она, охваченная тоской.

— Врач до сих пор не может еще сказать ничего определенного, госпожа. Пуля так глубоко сидит в теле, что нет возможности извлечь ее.

— Так виконт должен умереть? — в отчаянии вскричала молодая девушка.

— Зачем же ему непременно умирать, госпожа? И я в Никосии получил пулю в правый бок. Вынуть эту пулю тоже не оказалось возможным, однако, я, как видите, жив и даже не чувствую никакого неудобства от присутствия в своем теле этого кусочка свинца. Когда она вдоволь нагуляется во мне, то сама поднимется под самую кожу и тогда ее можно будет вынуть через простой надрез кожи. Я это говорю со слов того врача, который лечил меня тогда.

— Вы, облегчаете мне сердце, капитан…

— Я говорю вам это не для того, госпожа, чтобы вы считали виконта вне всякой опасности и предавались несбыточной, быть может, надежде в скором времени увидеть его совсем оправившимся. Рана его очень глубока и не скоро заживет. Это нужно вам иметь в виду.

— Это очень грустно… Могу я теперь видеть его?

— Я обещал тебе это, — сказал Метюб, то и дело, подобно всем восточным людям того времени, переходя с «вы» на «ты».

— Но сначала я желал бы научиться от тебя хитрому фехтовальному приему, посредством которого ты победила меня на поединке. Я готов сдержать свое слово, сдержи и ты свое, госпожа.

— Сдержу и я, только не сейчас, потому что чувствую себя очень утомленной. Утром, до входа на рейд, или днем, в Гюссифе…

— Нет, нет, госпожа! — с видимым испугом перебил турок, — при Гараджии это неудобно… Да притом же — а это самое главное, — при ней, быть может, не будет времени…

— Другими словами: она убьет меня, как только увидит, и я не успею научить тому фехтовальному приему, которым ты так интересуешься, — насмешливо проговорила Элеонора.

— Не это ли ты хотел сказать?