Горохов отвернулся.

— Принесите мне пистолет, — вдруг попросил он. Бурлаков достал из кармана пистолет Макарова и протянул его полковнику. Тот взял и засунул его под подушку.

— У меня болит голова, — сказал он. Бурлаков понял, встал со стула.

— Когда-нибудь вы меня поблагодарите, — сказал он на прощание. — Не волнуйтесь. Один из моих людей лежит в соседней палате. Мы оборудовали вашу палату всем необходимым. Даже если вы кашлянете, он немедленно окажется здесь.

— Я не сомневался в ваших способностях. Просто мне кажется, что с такой ретивостью нужно заниматься истинным делом, а не интригами, полковник.

— Это наш хлеб, — усмехнулся Бурлаков, — интриги всегда были неотъемлемой частью работы любой спецслужбы мира. До свидания, Станислав Алексеевич. Я утром навещу вас, — с этими словами он вышел, а Горохов с удивлением обнаружил, что устал. Беседа с Бурлаковым отняла много сил, и он закрыл глаза, чувствуя, что проваливается в спасительный сон.

В восемь часов вечера его разбудила жена. Она приехала с дочерью, девочкой лет двенадцати, которая долго рассказывала отцу о своих новых рисунках. Девочка увлекалась рисованием, и Горохов гордился ее успехами больше всего в жизни. Немного неприятно было, что в соседней палате их разговор слушает сотрудник ФСБ.

Они сидели около получаса, после чего явившийся врач потребовал, чтобы больному дали отдохнуть. Когда жена, уходя, наклонилась к нему, чтобы поцеловать, он тихо спросил:

— За конвертом не приходили? Никто не звонил?

— Ты опять, — встрепенулась та. Он с силой привлек ее к себе, целуя ее волосы.

— Тише, — попросил он, — если позвонит Звягинцев, отдай конверт ему. — Она вырвалась из его рук.

— Ты иногда меня просто пугаешь. Стас, — сказала она, поправляя прическу.

Когда жена и дочь ушли, он снова впал в состояние какого-то забытья, пока пришедшая медсестра, симпатичная девушка лет двадцати, не разбудила его для укола. Он покорно подставил бок. И когда девушка ушла, натянул спортивный костюм, собираясь в туалет, который находился в палате и куда вела дверь, расположенная напротив его кровати.

Прыгая на одной ноге, он добрался до туалетной комнаты, где долго приводил себя в порядок. Выйдя из туалета, он заметил, как шевельнулась занавеска: когда он уходил, занавеска была открыта, а теперь ее задернули, словно кто-то решил спрятаться за ней. Он сделал еще несколько прыжков, сел на кровать и осторожно потянулся к подушке — пистолет был на месте. Тяжелый металл приятно холодил ладонь. Чувствуя себя увереннее, он поднял пистолет и уже собирался громко позвать стоявшего за занавеской человека, когда вспомнил об аппаратуре, установленной в палате.

Подумав, он взял яблоко и бросил в занавеску. Занавеска шевельнулась, и стоявший за ней мужчина поймал яблоко. Увидев его, Горохов прижал палец левой руки к губам. Это был Звягинцев.

Я стоял в метро, прижавшись к стеклу, не замечая ничего вокруг. Теперь я знал, что меня уже не остановить. Теперь у меня был конкретный объект ненависти. Из-за Дятлова погибли Зуев, Байрамов, Петрашку, Ленька Свиридов. Мне нужно доехать до управления, позвонить Дятлову. Он сразу прибежит, чтобы меня взять тепленьким. И вот здесь я его убью. Не важно, что и меня потом убьют.

Зато я убью Иуду.

Только одному человеку рассказал Ленька обо мне. Дятлову. Все остальные были у генерала. Значит, Дятлов был единственным, кто мог меня предать. И теперь я знал, что испытываю к Дятлову какую-то особенную, холодную ненависть.

Я сделал несколько переходов под землей и вышел совсем в другом месте, постаравшись прошмыгнуть мимо сотрудников милиции, стоявших у выхода. Я остановил попутную машину.

Конечно, я не сразу поехал к нашей проходной. Мне нужно было все подготовить. У меня оставалось немного денег, и я купил спортивную кепку, чтобы не бросаться в глаза. Проверил оружие и поехал в управление, остановив машину за два квартала. Я пошел к управлению, представляя, из какой телефонной будки я позвоню.

Я шел, думая о своем, и чуть не налетел на девушку. Пробормотав извинения, я хотел обойти ее, как услышал за спиной:

— И вам не стыдно?

Я обернулся. Это была та самая журналистка. Как ее звали? Кажется, Людмила.

— Я не думала, что в милиции работают такие прохвосты, — с возмущением заявила она.

При чем тут прохвосты? Я уже забыл, что было утром. С тех пор прошла целая вечность.

— А я вам поверила, — возмущалась она, — решила, что вы нормальные люди. А вы оказались такими врунами. Я целый час пыталась найти Кирилла Константинова. Или вашего «мурашку». Надо мной смеялись все ваши сотрудники.

Я молчал.

— Почему вы мне солгали? — негодовала она. — Мы же договаривались с вашим командиром, что я не напишу без его согласия ни строчки. Зачем нужно было воровать мою кассету, галантно провожая меня до дома.

Зачем нужно было врать, когда я спрашивала о вашем имени. Вы просто могли не отвечать, — она покачала головой. — Теперь я знаю, что все гадости, которые про вас рассказывают, соответствуют действительности.

Мы стояли на освещенном месте, когда я увидел патрульную машину. Я схватил ее за руку и втянул в подъезд. Машина прошла мимо.