Я попытался глубоко вздохнуть, но вздох пресекся где-то в районе диафрагмы. Дышать можно, но глубокие вздохи не проходят. Поэтому дышать пришлось чаще, сердце в результате заколотилось как припадочный чечеточник, кровь бросилась в голову. И адреналин… Откуда у простого человека столько адреналина? Я мог бы в тот момент поделиться этим самым адреналином с десятком-другим особо нуждающихся.

Оглядываться я не стал. Я его чувствовал, как говорил когда-то сатирик, спинным мозгом. Под ногами хлюпало. Я перестал смотреть под ноги, что в октябре противопоказано, особенно, если на ногах туфли.

Я мысленно взял себя за руку и почти силком потащил к телефону. Спокойно, Сашенька. Тебе снова все примерещилось. Мужик просто решил сходить в магазин и купить пива. Или сигарет.

Тампаксов для жены и прокладок для любовницы. Вам просто по дороге, а на тебя он смотрел… Ну «голубой» этот мужик. Педик. Я остановился возле телефона, висевшего, как и предыдущий, на стене крыльца.

Снял трубку. Тяжеленную ледяную трубку. Молчащую тяжеленную ледяную трубку. Осторожно поглядел направо.

Нету. Не стоял мужик и не подкрадывался ко мне, извлекая из-под своей коричневой кожаной куртки пистолет с длинющим стволом.

Я позволил себе облегченно вздохнуть. Нету. Все нормально. Нужно идти к следующему телефону, который возле гастронома. И все-таки дозвониться…

А куда, собственно, девался мужик? Я повесил телефонную трубку и огляделся. Испарился.

Ну и черт с ним. Ну и…

Мужик вынырнул из-за киоска сразу же, как я двинулся к гастроному. Как чертик из табакерки. Убил бы, гада!

Или это не моя епархия, убивать? Может, это его профессия – «мочить» бывших журналистов. Бывших знакомых Зимнего. Твою мать.

Я не люблю материться. Даже в армии, целых полтора года максимум, куда я посылал особо отлившихся сослуживцев, был банальный пень. Уже потом, став заместителем командира взвода, я был вынужден переводить обычные слова на общедоступный матерный. И даже добился в этом тонком искусстве некоторых результатов.

В голове моей разом всплыли все армейские выражения. Подойти и сказать… А как он, кстати, отреагирует, если я к нему подойду? Начнет убегать? Или действительно вытащит пушку?

Я шел. И он шел за мной, не сокращая дистанции. Так мы дошли до троллейбусной остановки. И подъехал троллейбус. Решение принялось само собой. Тело получило приказ от насмерть перепуганного мозга. Даже не от мозга, а от мозжечка. И так стремительно, что сознание мое даже не успело принять участие в обсуждении планов на будущее.

Все в порядке. Мне очень нужно было сесть в троллейбус и ехать. Как миллионам граждан Украины. Нас вообще пятьдесят два миллиона. Было. При последней переписи. Некоторые, наверное, уже выбыли. Вот Зимний. Например.

Троллейбус, дернувшись, поехал, а я так и не взглянул на остановку. Пусть он просто исчезнет. Просто исчезнет.

– Билеты покупаем! – потребовала кондукторша.

Я нашарил в кармане мелочь, отсчитал три гривенника, взял билет. Дыхание понемногу выровнялось. И я почти успокоился. Почти. Этот гад в кожаной куртке, стоял нескольких метрах от меня. И особо не прятался. Просто смотрел в окно.

Сергей Алексеев мог только кивать головой. Эта единственное, что ему было разрешено головой делать. Думать ему было накрепко запрещено.

– Таким образом, – скучным голосом произнес сидевший за столом украинский контрразведчик с очень редкой фамилией Петров, – мы можем констатировать, что на сегодняшний дент не имеем ни каких возможностей выйти на убийц как майора Бойко, так и гражданина Горяинова Д. А.

Алексееву показалось, что фразу эту Петров произнес с каким-то странным удовлетворением. Но промолчал.

– Ну? – спросил Петров.

– Что «ну»?

– Это и будем сообщать начальству?

– Не знаю, – чистосердечно произнес Алексеев. – Я тут просто наблюдатель. Этот, сторонний.

– Ага, – кивнул Петров. – Значит, будем проталкивать версию о том, что российская разведка убрала нашего контрразведчика в момент задержания своего агента, а потом устранила и самого агента, гражданина Украины.

– Будем проталкивать, – согласился Алексеев.

– И что?