Закричал водитель. Потом затих. Снова ударил автомат.

После автоматной очереди громко, страшно громко в закрытой машине, прогрохотал пистолет телохранителя. Дважды.

Аскеров не видел, что телохранителю удалось, наконец, открыть дверцу и вывалиться на мокрую землю. Телохранителю даже удалось вскочить и выстрелить еще раз. Потом в грудь ему ударила автоматная пуля. Сзади, между лопаток, у телохранителя брызнуло алым, и он упал, выронив пистолет.

Нападавших было двое. Один остался стоять в отдалении, а второй, не опуская автомата, приблизился к «форду». Услышав, что телохранитель Аскерова еще шевелится, шурша опавшими листьями, автоматчик обернулся и добил его двумя пулями в голову.

Аскеров понял что случилось, по звукам он догадался, что теперь идут к нему, но лежал, скорчившись на полу машины, как парализованный. У него ведь не было врагов. У него не было таких врагов. Не было.

В голову пришла мысль, и Руслан Андреевич попытался нашарить в кармане мобильный телефон. Замер, потому, что шаги приблизились к машине.

Потом снова загремели выстрелы. Два. И наступила тишина. Только какой-то странный хрип послышался Аскерову.

И снова шаги, на этот раз уверенные, быстрые. И стук в дверцу. Руслан Андреевич закрыл глаза.

– Есть кто живой?

Аскеров зажал рот руками, чтобы не закричать.

– Аскеров! – окликнул кто-то снаружи, – Живой?

Луч фонаря скользнул по залитому кровью лицу водителя, потом осветил заднее сидение.

– Аскеров, твою мать, – кто-то рванул дверцу слева, и луч фонаря уперся в лицо Аскерова, искаженное ужасом.

– Жив, дурилка, – констатировал голос, – жить хочешь – вылазь.

Аскеров замешкался, и ему помогли выбраться из машины, скорее даже просто вытащили за воротник, как мешок, поставили на ноги.

– Ранен?

– Нет, – еще не веря в свое спасение пробормотал Аскеров.

– Видишь машину? – Аскерова развернули и толкнули в спину.

Руслан Андреевич сделал два шага и почувствовал, как подкашиваются ноги. Его подхватили под руки, дотащили до стоящей машины и втолкнули на заднее сидение.

Машина тронулась.

Сзади раздался негромкий взрыв, «форд» загорелся.

Первое, что сделал Пелипейченко, когда появился на пороге моей комнаты, это сообщил Алиске, что она выглядит блестяще, как, впрочем, и всегда. То есть, он хотел сказать, что и обычно… Как Олегу с таким редкостным талантом путаться в собственных комплементов удается кадрить своих дам и дамочек для меня навсегда останется загадкой. Но факт остается фактом.

– Как здоровье? – спросил Пелипейченко, наконец решив заметь и меня.

Я молча поднял большой палец правой руки и опустил его к полу.

– Так плохо?

– Он снова не может говорить, – сказала Алиска осуждающе, – он опять жует стрептоцид.

– Как здорово, – просеял Пелипейченко, – теперь сможем поговорить мы. Кстати, Алиса, что вы собираетесь делать сегодня вечером?

– Уже вечер.

– Что вы делаете сегодня поздним вечером?

– Сегодня поздним вечером я собираюсь ехать домой и заняться воспитанием сына. А что?

– Я хотел пригласить вас…

Пришлось вмешаться. Эти двое беседовали так, будто я уже лежал в гробу, а они дожидались, пока меня опустят в яму. Я стукнул ладонью по столу, ушиб палец и зашипел.

Алиска засмеялась, а Пелипейченко сделал невозмутимое лицо:

– Что-то случилось?

– Еще нет, – еле слышно прошептал я, – но с минуты на минуту может случиться.

– Так, может, тебе лучше побыстрее пройти в… э-э… кабинет, чтобы не тут, в комнате…

– У меня, между прочим, – выдавил я сквозь горящее огнем горло, – болит горло, а не руки. Учти.

– Убьет, – пожаловалась Алиска, – он такой ревнивый.

– Меня нельзя, я еще пригожусь, – заявил Олег.

– А я уже не пригожусь, – сказала Алиска, – мне уже пора домой.

– Проводить?

– Не нужно, я великолепно доберусь до дому сама.

Я все-таки проводил ее до двери квартиры, помог надеть плащ.

– До свиданья, – сказала Алиска.

– Пока, – сказал я, – ты завтра как?

– Завтра? Еще не знаю. Наверное, приеду сюда.

– Пока.

Алиска ушла.

Она всегда уходит. А я остаюсь. Со своей проклятой свободой и независимостью. Приятно, конечно, что есть место, в котором тебя никто не побеспокоит, в котором можно спрятаться от всего мира. И как достало то, что этим одиночеством можно наслаждаться с утра и до вечера.