–  И ты, кроме того, пугаешь Сару.

Теперь до него дошло. Он отнял руки от глаз и перестал орать.

Увидев его лицо, публика, привлеченная нашими воплями, ахнула от ужаса. На подбородке красовались мазки желтой и голубой краски с палитры копииста, красные, воспаленные глаза слезились, веки опухли.

–  Сара, - пересиливая боль и отчаянно моргая, сказал Джик, - прости, милая. Этот сукин сын прав. Скипидар еще никого и никогда не ослеплял…

–  По крайней мере, навеки, - добавил я, ибо нужно было отдать должное: сейчас, кроме слез, он ничего не мог видеть.

Враждебность Сары не уменьшилась:

–  Тогда вызови «Скорую помощь»!

–  Ему нужна только вода и время.

–  Ты глупая безжалостная свинья! Ему явно нужен врач и… Джик, перестав работать на публику, достал носовой платок и осторожно промокнул мокрые от обильных слез глаза.

–  Он прав, дорогая. Нужно побольше воды. Вода все смоет. Отведи меня в ближайший туалет.

Сара взяла Джика за одну руку, какой-то сострадательный мужчина - за другую, и они бережно вывели его. Это было похоже на любительскую постановку какой-нибудь трагедии. Хор в лице присутствующих зрителей осуждающе глядел на меня, с надеждой ожидая следующего акта.

Я посмотрел на композицию из красок и мольберта, валявшихся в углу. Зеваки тоже принялись таращить на них глаза.

–  Может, кто-нибудь из присутствующих, - начал я медленно, - разговаривал с тем молодым человеком, прежде чем все случилось?

–  Мы, - удивленно ответила одна женщина.

–  И мы, - повторила другая.

–  О чем?

–  О Маннинге, - сказала одна, то же самое повторила другая, и обе они одновременно посмотрели на висящую на стене картину.

–  А не о его собственной работе?
– спросил я, наклонясь, чтобы поднять ее.

Желтое пятно залило аккуратные контуры - следствие хлопанья по спине.

Обе дамы и мужчины, их сопровождающие, покачали головами и сообщили, что говорили с ним о том, как приятно было бы повесить Маннинга на стене у себя дома.

Я слегка усмехнулся:

–  Может, он даже случайно знал, где можно приобрести Маннинга?

–  Да, конечно, - ответили они.
– Совершенно случайно он знал.

–  Где именно?

–  Видите ли, молодой человек… - Старший из мужчин, американец лет семидесяти, внешний вид которого свидетельствовал о его состоятельности, повелительным жестом правой руки призвал остальных к молчанию.
– Молодой человек, вы задаете слишком много вопросов.

–  Могу объяснить свое любопытство, - ответил я.
– Давайте выпьем кофе?

Они глянули на часы, поколебались и заявили, что, пожалуй, выпьют.

–  Там, дальше по залу, кофейня. Я заметил ее, когда ловил молодчика.

У них на лицах появился интерес. Я поймал их на крючок любопытства.

Немногочисленные зрители понемногу расходились, и я, попросив обе пары подождать минутку, начал складывать разбросанные принадлежности в кучку. Ни на одной вещи не было фамилии владельца. Все снаряжение стандартное: такое продают в любой художественной лавке. Набор, предназначенный для художников-профессионалов, а не дешевка, которые делают для студентов. Все вещи не новые, но и не старые. Сама картина, как оказалось, была не на полотне, натянутом на раму, а на твердом картоне. Я сложил все возле стены, поставил банки из-под масла и скипидара и тряпкой вытер руки.

–  Все, - сказал я.
– Идем?

Они были американцами - все богатые, отошедшие от дел и увлекающиеся скачками. Мистер и миссис Говард К. Петрович из Риджвилла, штат Нью-Джерси, и мистер и миссис Уайт Л. Минчлес из Картера, штат Иллинойс.

Уайт Минчлес - тот, который призывал остальных к молчанию, заказал четыре порции кофе глясе с густым слоем сливок и один черный. Черный для него самого.

Это был седовласый мужчина с величественными манерами и бледным лицом горожанина.

–  Ну, юный друг, послушаем все сначала!

–  Гм-м… - пробормотал я.
– А где начало? Тот парень, художник, набросился на моего друга Джика только потому, что тот назвал его уголовным преступником. Верно?

–  Угу, - кивнула миссис Петрович, - я слышала. Мы уже выходили из зала. А зачем ваш друг оскорбил художника?

–  Нет ничего преступного в копировании хороших картин, - тоном знатока заявила миссис Минчлес.
– В Лувре из-за таких студентов-копиистов невозможно подступиться к «Моне Лизе».

У нее были подкрашенные голубым шампунем и начесанные волосы, костюм из немнущейся ткани цвета морской волны и много бриллиантов. На лице - навсегда застывшая гримаса неодобрения. Но интеллекта явно маловато.

–  Все зависит от того, для чего копируют, - пояснил я.
– Если человек собирается выдать копию за оригинал, то это будет настоящим мошенничеством.

–  Так вы считаете, что молодой человек занимался именно этим?..
– начала было миссис Петрович, но Уайт Минчлес прервал ее жестом и громким вопросом: