Она с порога подарила мне профессиональную улыбку и зашагала по коридору.

–  Как глаза?
– спросил я после паузы.

–  Что-то страшное.
– Они были ярко-красные, но сухие, значит, дело шло на поправку.

Сара процедила сквозь зубы:

–  Надеюсь, что Джик через день-два выздоровеет. Но больше мы рисковать не будем.

Джик промолчал. Ну что ж, этого и следовало ожидать.

–  Ладно, - сказал я.
– Счастливого уик-энда, спасибо за все.

–  Тодд… - начал было Джик.

–  Нет, - немедленно вмешалась Сара.
– Это не наше дело. Тодд может поступать, как ему заблагорассудится, но у нас нет ничего общего с неприятностями его кузена. Мы не будем этим заниматься. И точка.

–  Тодд не бросит дела, - сказал Джик.

–  Тогда он просто идиот!
– со злостью сказала она.

–  Разумеется, - подтвердил я.
– В наши дни каждый, кто старается исправить несправедливость, - идиот. Гораздо лучше не вмешиваться, не принимать участия и не брать на себя ответственности. Мне и в самом деле следовало бы сейчас рисовать в мезонине Хитроу и улаживать собственные дела, а Дональд пусть погибает. Конечно, так Намного разумнее! Но вся беда в том, что я не могу так поступить. Я вижу, в каком аду он живет. Как же мне повернуться к нему спиной? Тем более что есть шанс вытянуть его. Ты права, Сара, я могу не справиться с этим. Но я могу хотя бы попробовать!..

Я на какое-то время замолчал.

–  Ну, - продолжал я, силясь улыбнуться, - так кончается исповедь самого большого в мире зануды. Развлекайтесь на скачках, может, и я туда попаду!..

Я помахал им на прощанье и вышел. Ни Джик, ни Сара не проронили ни слова. Я закрыл дверь и поднялся на лифте в свой номер.

«Сару можно пожалеть, - подумал я.
– Она еще не поняла, что если Джик превратится в рохлю в мягких туфлях, то он уже никогда не сможет рисовать свои картины».

Я посмотрел на часы и решил, что эта самая «Ярра Артс» еще не закрылась. Попробую наведаться туда.

Я шел по улице Свенстона и гадал: окажется ли в галерее юный ски-пидарометатель, а если окажется, то узнает ли он меня? Его лицо, я видел какой-то миг, потому что больше стоял у него за спиной. Он шатен, у него прыщ на подбородке, тяжелая челюсть и крупный рот. Ему нет двадцати. Одет в голубые джинсы, белую рубашку и легкие сандалии. Рост приблизительно пять футов и восемь дюймов, вес - фунтов сто тридцать. Шустрый и пугливый и, конечно, не художник.

Галерея оказалась открытой и была ярко освещена. Посреди витрины на золоченом выставочном мольберте - картина с лошадью. Не Маннинга. Изображение какой-то австралийской лошади и жокея. Каждая деталь вырисована, подчеркнута и, на мой вкус, слишком много краски. Тут же висело объявление - золотом на черном фоне, - в котором говорилось о специальном показе произведений известных анималистов. Рядом с объявлением приветствие: «Добро пожаловать на Мельбурнский кубок!»

Типичная галерея. Таких сотни во всех странах мира. Помещение расположено в глубине улицы, подальше от дороги. Внутри блуждало несколько посетителей, рассматривающих картины. Серые стены, хорошее освещение.

Перед входом в галерею я вдруг заколебался, чувствуя себя так, словно стоял на вершине лыжного трамплина. Я сделал глубокий вдох и переступил порог.

Внутри - зеленый ковер и старинный стол у самой двери. Молодая женщина выдавала маленькие каталоги и щедрые улыбки.

–  Проходите, пожалуйста, - пригласила она.
– Внизу тоже экспозиция.

Она вручила мне каталог: сложенную блестящую обложку с прикрепленными в середине несколькими листками текста. Я пролистал их. Сто шестьдесят три позиции, последовательно пронумерованные, проставлены названия, фамилии художников и цена. В каталоге указывалось, что на рамах картин, которые уже проданы, будет красная наклейка.

Я учтиво поблагодарил женщину.

–  Проходил мимо и решил заглянуть.

Она окинула меня профессиональным взглядом и сразу поняла, что я не отношусь к богатым посетителям. В своем костюме, сшитом по последней моде, она чувствовала себя вполне непринужденно. Типичная австралийка, хотя слишком самоуверенная, чтобы просто стоять при входе.

–  Что ж, милости просим!
– сказала она.

Я неторопливо пошел по длинному залу, сверяя картины с каталогом. Большая часть их принадлежала кисти австралийских художников, и я понял, что имел в виду Джик, говоря об отчаянной конкуренции. Знатоков своего дела было так же много, как и у нас, в Англии, а то и больше. И уровень кое в чем был выше. Как это бывает, когда смотришь на чужие талантливые произведения, начинаешь сомневаться в собственных возможностях.

В конце зала ступени вели вниз, на стене - большая стрелка и табличка: «Продолжение экспозиции внизу».

Я спустился по ступенькам. Точно такой же ковер, такое же освещение, только не видно посетителей с каталогами в руках.

Здесь оказался не один зал, а анфилада небольших комнат, видно, нельзя было разобрать между ними перегородки. Позади лестницы располагалась контора, где тоже стояли антикварный стол, несколько удобных стульев для возможных клиентов и ряд шкафов. Картины в солидных рамах украшали стены, а не менее солидный мужчина писал что-то в гроссбухе. Он поднял голову, ощутив мое присутствие возле двери.