Шрифт:
– Жалко парня, - грустно говорила Анна, - хлебнул горюшка.
– Да. А отец, наверное, у него был настоящий человек. Мужик, который трудностей не боится. И не раскисает от неприятностей… -
(произнося эти слова, я подумал о себе: а сам-то я мужик?) - Если бы не сердце, если бы жить остался - такого же настоящего человека из
Мишки воспитал бы.
– Я вот что подумала… Странно все это.
– Со смертью Мишкиного отца?
– Да. А потом - с квартирой.
– Ну, насчет смерти Мишкиного папы мы ничего не выясним. Три года назад человек умер… А вот с квартирой - тут явно Мишкины права нарушены. Да не только с квартирой. Он до совершеннолетия пособия получать должен и вообще… Я не знаю, но мне кажется, что если копнуть в этом направлении, да поглубже - много чего откопать можно.
Да бог с ней, с квартирой! Нужно как-то Мишкины документы восстанавливать. Ему уже шестнадцать. Паспорт ему надо. Без документов - вроде как нет человека. Без документов ни один человек государству нашему не нужен. А Чемодану нужен.
– Да… - Анна задумалась.
– Вот только с какого конца это дело раскручивать начинать.
Пойду, наверное, завтра в собес. Или лучше в мэрию?
– Слушай, Сережа…, мне одна мысль в голову пришла. Только ты не обижайся…
– А что такое?
– В прошлом году ко мне сватался один человек. Мужчина…
– Ну, ясно, что не женщина, - съязвил я, сам не понимая, зачем это делаю.
– Я же просила не обижаться.
– Да я и не обижаюсь, что мне то? Просто так сказал. Вылетело.
Прости…
– Нет, ты не просто так сказал. Тебе об этом мужчине неприятно слышать.
– Почему это неприятно? Мне все равно!
– Да? Жалко… Ну, ладно. Так вот: этот человек…
– Мужчина, - подсказал я. Анна укоризненно на меня посмотрела и продолжила:
– …он работает в мэрии. Курирует работу то ли собеса, то ли комиссии какой-то. Не помню, но связана его работа с социальной защитой материнства и детства.
– Матери у нас нет, - возразил я.
– Зато есть ребенок… дитя, можно сказать. И сирота…Кстати,
Гоша Николая Петровича тоже хорошо знает. Он-то, братик, меня с ним и познакомил.
– Николай Петрович? Ну, теперь-то нет никаких сомнений, что это мужчина.
– Я никак не мог остановиться. Что это со мной? Понимал, что надо успокоиться, но меня несло.
– И чем закончилось его сватовство? Судя по всему - ничем. Почему?
– Тебя ждала!
– сердито ответила Анюта.
– Зачем? Я же тебе советовал не ждать.
– Советовал. А я ждала. Надеялась на что-то. Идиотка. Теперь вижу
– зря. Все - зря!
Я посмотрел Анюте в глаза и увидел слезы. Зачем? Зачем я это делаю, зачем говорю эти слова, нехорошие слова, злые, зачем я делаю ей больно?
– Прости…, - я взял Анютины руки в свои.
– Нет, правда, прости.
Извини… Я сам не знаю, что говорю. Прости меня, Анюта.
Анна освободила одну свою руку, достала носовой платок и промокнула глаза.
– У тебя сигареты есть?
– спросила она.
– Сигареты?
– удивился я.
– Зачем тебе? Ты же не куришь.
– Иногда курю. Редко…
– А мы с Мишкой бросили.
– С Мишкой? Значит, нет у тебя сигарет?
– Есть.
– Я с неохотой выпустил Анютину руку, сходил в гостиную, достал из бара пачку "Явы" и вернулся на кухню.
Анна закурила. Курить она не умела совершенно. Сделав затяжку и поперхнувшись дымом, затушила окурок в пепельнице. Я закуривать не стал, опростал пепельницу в помойное ведро, туда же выкинул почти полную пачку, и даже зажигалку выбросил. Пепельницу вымыл под краном.
– Так что там с Николаем Петровичем?
– Кусаться не будешь?
– Не буду. Обещаю.
*30.*
Николай Петрович был довольно импозантным мужчиной примерно моего возраста, неплохо сохранившимся, но с большими залысинами и седыми висками. Одет он был дорого и при галстуке. Он долго и бесшумно размешивал ложечкой сахар в чашке с чаем, не отпивая. Размешивал и слушал наш подробный рассказ. Чай уже давно остыл, а Николай
Петрович все мешал и слушал. На его чиновничьем лице красовалась мертвая, по-видимому, привычная маска спеси. Мне он не понравился с первого взгляда, и я засомневался, что он захочет нам помочь.
Гоша тоже был здесь, они с Николаем Петровичем приехали вдвоем.
Гоша уже выпил вторую чашку кофе.
Была уже, считай ночь - двенадцатый час. Мишку мне с большим трудом удалось оторвать от Аниного телевизора и уложить спать в своей (теперь своей, то есть его) комнате.
Мы с Анной закончили рассказ, а Николай Петрович закончил размешивать сахар. Сделав маленький глоток, он сморщился, словно в чашке был не сладкий чай, а концентрированный лимонный сок, отодвинул чашку от себя и сказал: