Это зрелище радовало взор и резко отличалось от всего виденного мной во время первой половины пути. Там - скверная заброшенная дорога вела сквозь однообразные, одичавшие, никому не нужные леса, тянулась по запущенным полям, поросшим сорной травой и репейником, или по полям, которые еще обрабатывались, но на которых уже лежала печать запустения, истощенным и свидетельствовавшим о неумелой и небрежной обработке. Кое-где попадались жалкий домишко и на расстоянии миль в пятьдесят друг от друга - нищенские, полуразрушенные поселки, где в глаза бросалось лишь здание суда, арестный дом, несколько лавчонок и толпа праздношатающихся белых у дверей таверны.

Таково было внешнее впечатление, которое производили рабовладельческие штаты.

Я жаждал увидеть Филадельфию. В то же время я опасался, чтобы этот город, расположенный так близко от границы рабовладельческих штатов, не оказался отравленным их тлетворным духом: ведь хорошо известно, что нет ничего заразительнее порока. Я оставил поэтому Филадельфию в стороне, решив возможно скорее попасть в Нью-Йорк. Переправившись через величественный Гудзон, я оказался в пределах Нью-Йорка.

Впервые в моей жизни я видел город, настоящий город. Глядя на огромную гавань, заполненную судами, длинные ряды складов, бесчисленные улицы, роскошные магазины и весь этот кипящий жизнью человеческий муравейник, я был поражен и восхищен при мысли о вершинах, которых может достигнуть искусство и изобретательность человека. Мне приходилось слышать обо всем этом, но, чтобы получить ясное представление, нужно было видеть это собственными глазами.

В течение нескольких дней я только и делал, что бродил по городу, с ненасытным интересом приглядываясь к окружающему. Нью-Йорк в те времена был очень далек от того, чем он стал впоследствии. Существовавшие в те годы ограничения в области торговли не могли не суживать круга и роста его деловых операций. Но мне, при моей деревенской неопытности, город казался неимоверно большим, а шум, который производили катившиеся по мостовой тяжело груженные телеги и экипажи, а также и толпы людей на тротуарах даже превосходили все мои представления о бурном оживлении большого города.

Я находился в Нью-Йорке уже около недели, когда однажды, проходя мимо, я остановился на зеленой лужайке, раскинувшейся перед прекрасным зданием, облицованным белым мрамором. Какой-то прохожий пояснил мне, что это городская ратуша. Внезапно чья-то рука тяжело легла мне на плечо. Я обернулся и, к ужасу своему узнал генерала Картера - человека, который в Южной Каролине считался моим хозяином, но который в стране, с гордостью носившей название "свободных штатов", как будто бы не должен был иметь прав на меня.

Пусть никто, однако, не поддается обману, когда при нем произносят эти насыщенные ложью слова: "свободные штаты". Этот титул, которым так кичатся граждане северных штатов, не имеет под собой никакого основания. Какое право имеют эти штаты называться "свободными" после того, как они заключили с южными рабовладельцами соглашение, обязывающее их возвращать этим насильникам каждого несчастного беглого раба, нашедшего приют на территории северных, "свободных" штатов? Добрые граждане свободных штатов сами не владеют рабами, - о, разумеется, нет! Рабство - они признают это - возмутительная вещь! У них нет рабов… Они довольствуются ролью судебных исполнителей и ловцов в помощь тем, кто рабами владеет.

Мой хозяин, - оказывается ведь, что и в свободном городе Нью-Йорке я должен был попрежнему так называть его, - мой хозяин крепко держал меня за одну руку, а сопровождавший его приятель - за другую. Они называли меня по имени, а я, совершенно растерявшись от неожиданности, даже не понимал, что с моей стороны глупо отзываться на это имя или даже показывать, что оно мне знакомо.

Вокруг нас начал собираться народ. Когда в толпе узнали, что меня задержали как беглого раба, кое-кто стал выражать возмущение тем, что какие-то господа позволяют себе подвергать белого человека такому насилию. Они были, повидимому, твердо убеждены, что, не нарушая закона, можно подвергать насилию только одних негров. Да, таковы ловкость и умелая пропаганда, применяемые тиранами, что даже люди, мнящие себя свободными, попадаются на их приманку, и нет такого предрассудка, порожденного, как и все предрассудки, невежеством и самодовольством, которого бы они не сумели обернуть в свою пользу.

Хотя некоторые из присутствующих и не скупились на сильные выражения, все же никто из них не сделал попытки освободить меня, и меня поволокли к тому самому зданию ратуши, которым я так недавно восхищался. Меня провели в зал, где заседал магистрат. Были заданы кое-какие вопросы. На них было отвечено. В чем-то присягали. Что-то записывали. Составлялись какие-то акты.

Я не успел еще прийти в себя от потрясения, вызванного арестом; весь этот трибунал со своим штатом констеблей и судей представлял грозную опасность для такого неискушенного человека, как я. Я даже толком не мог разобрать, о чем шла речь. Насколько я все же припоминаю, магистрат отказался вынести какое-либо решение и постановил только, чтобы я был помещен в тюрьму и оставался там до тех пор, пока дело обо мне не будет передано в другую судебную инстанцию.

Был подписан приказ об аресте. Ко мне подошел судебный чиновник, на которого была возложена обязанность препроводить меня в тюрьму.

Зал был переполнен людьми, которые проникли сюда с улицы вслед за нами.

Когда мы вышли, вокруг нас сразу снова собрались люди. Но выражению их лиц и по возгласам, несшимся с разных сторон, я мог судить, что если я сделаю попытку бежать, эти люди несомненно благоприятно отнесутся к моему побегу.

В первые минуты я вел себя по отношению к сопровождавшему меня судебному чиновнику совершенно покорно. Однако, пройдя несколько шагов, я внезапно резким движением освободился от его руки, державшей меня за плечо, и врезался в толпу, которая расступилась и пропустила меня. Я слышал позади себя крики и шум, но в мгновение ока пересек окружавший ратушу сад и, перебежав через тянувшуюся вдоль него улицу, завернул в какой-то узкий и извилистый переулок.