На какое-то мгновение становится светло - неживой зеленоватый свет заливает блиндаж.

– Фрицы ракеты швыряют, - собирая остатки ужина, говорит Артюхин. Трусят.

– Ну, что ж, лейтенант, коли есть охота, давай побеседуем. А нет - так на боковую.
– Поликарпов усмехается.
– Завтра рано вставать.

– Расскажите немного о себе, - прошу я.

– Вот это уж зря, обо мне все равно ничего не напишешь: нечего. Об Артюхине вот лучше напиши - герой мужик!

– Вы уж скажете, товарищ старший лейтенат, - усмехается связной.

– Комбат советовал, - настаиваю я.

– Комбат?
– удивляется Поликарпов.
– Это он из уважения к моей старости. Я, считай, в дивизии самый старый ротный. Должность у меня, сказать прямо, как у канатоходца - видал в цирке? По ниточке ходишь.

В соседних ротах по трое сменилось, а я все цел. Такой уж, видно, заговоренный. Вот это самая моя героическая черта и есть, так что в газете красоваться мне не за что.

– Кем вы работали до войны?

– До войны?
– Поликарпов вскидывает голову, его маленькие насмешливые глаза становятся задумчивыми.
– Когда же это было - до войны? Кажется, сто лет прошло... Был я, значит, кем?
– Поликарпов снова усмехается.
– Вечным уполномоченным. Знаешь такую высокую должность - инструктор райкома? Сено, уборка, заем, посевная - все мое!.. Давно это было, лейтенант!

Я достаю блокнот, но Поликарпов легко поднимает свое крепкое мускулистое тело.

– Располагайся, лейтенант, а я пройдусь по хозяйству.

У выхода он останавливается, просто говорит:

.
– Звонил мне про тебя комбат. Сказал, что хочешь посмотреть атаку. Так я вот о чем. Может, не надо тебе, лейтенант, в эту кашу лезть? Не твое ведь это дело.

А я бы тебе после атаки рассказал все. А?

– Нет, нет. Это решено.

Старший лейтенант трогает рукой жидкий деревянный накат и так же просто, с видимым удовлетворением, заключает:

– Ну, ладно. Артюхин, приготовь на завтра товарищу автомат. Цел останешься - после атаки сдашь.

– Есть.

Как только шаги Поликарпова стихают, Артюхин подсаживается ко мне, почему-то шепотом, торопливо говорит:

– Вы, товарищ лейтенант, не слушайте его. Надо бы про него написать, чтобы знали, какой он есть человек!

Герой, одно слово - герой!.. Только вы, как пойдем завтра, за него не держитесь - в самую драку лезет. Вам-то к чему? И правда ведь, как заговоренный - не берет его пуля. Меня второй раз царапает, а его обходит. Тьфу, тьфу - не сглазить бы!.. И солдаты наши - хоть в воду за ним, не гляди, что он такой насмешник. Это у него от доброты, стыдится мягкость свою показать. А солдат - он все чует! Был я третьего дня в полку, слышал: предлагали нашему в штаб перейти с повышением и "шпалу"

сразу давали. Не пошел! Вот он какой человек!..

– Обязательно напишу, Артюхин!
– убежденно говорю я, уже представляя, как на газетной полосе ляжет крупное название - "Командир роты".

– Вот, вот!
– обрадованно и все таким же быстрым шепотком поддакивает связной, - А автомат я вам подготовлю, это уж будьте спокойны. Не откажет.

Пристраиваюсь в углу, прислушиваюсь к неясным разнообразным звукам, которыми полна осенняя ночь.

Где-то совсем рядом слышатся приглушенные голоса, вот хрупнула под чьим-то сапогом ветка, с легким, еле различимым треском взлетела и вспыхнула ракета - зеленоватый свет снова заливает блиндаж и снова меркнет..

Утром я впервые пойду в атаку, но, удивительно, никакого волнения не испытывал). А ведь могут убить? Вспоминается, как предупреждал Пресс, как Машенька наказывала быть осторожней. Может быть, они знают о письме и боятся, что я могу натворить глупостей? Хотя нет, о письме я никому не говорил, да ж кому о нем интересно знать?..

...Кто-то осторожно трясет меня за плечо. Открываю глаза и вижу над собой склонившегося Артюхина. Светает, в бледно-сером свете лицо связного кажется строгим, необычным. Начавшие уже дрябнуть щеки тщательно выскоблены бритвой, порез на подбородке залеплен полоской газеты. И говорит Артюхин как-то подчеркнуто, значительно:

– Вставайте, товарищ лейтенант. Пора... Вот ваш автомат и каска командир надеть приказал.

– А он где?

– В роте, с пародом.

Я быстро вскакиваю, легкая нервная дрожь пробегает по всему телу. Да что это со мной?

– Товарищ старший лейтенант велел держаться...

Артюхин не договаривает. Мощный удар сотрясает землю, качает легкий накат блиндажа. С потолка сыплется.

– Бьют... Наши!

Прямо над головой проносится тяжелый резкий свист, сокрушительно гремят взрывы. Ощущение такое, что снаряды рвутся совсем рядом и вот-вот один из них разорвется здесь, в блиндаже. Я инстинктивно втягиваю голову в плечи, сжимаюсь в комок. И тотчас же Артюхин трогает меня за плечо:

– Пошли.

Выбираемся в траншею, грохот здесь кажется еще оглушительнее. Недалеко за нами взлетает черный столб дыма - это отвечают опомнившиеся враги. В нос бьет тяжелый вонючий дым. Летят комья земли. В коротких промежутках между взрывами отчетливо слышится остервенелая трескотня пулеметов. Успеваю поймать себя на мысли: вижу дым, вижу густой, клубящийся над траншеями туман, слышу взрывы, но ни о чем не думаю.

Буквально ни о чем, только чувствую - сейчас бросимся!..

И вдруг, пересилив весь этот воющий хаос звуков, над окопами проносится зычный гибкий голос...