Шрифт:
– Благополучно. Давайте собираться.
– Пошли, товарищи.
– Гулевой тормошит метранпажа.
– Покойник, вставай!
Медленно, не зажигая синих "ночников", машины трогаются. Девушки едут вместе с нами в кузове полуторки, негромко переговариваются. После беготни клонит ко сну. Спали мы всего часа полтора.
"Макаров говорит, что в редакции совершенно безопасно", - вспоминаются почему-то строчки из письма.
Конечно, тут - как у христа за пазухой!
– Портупею надел, а гимнастерку не застегнул. Так и разгуливал, рассказывает Метников.
– Поэт тоже струсил. Пожалуй, один Прохоров в себе был.
– А вы не боялись, Сережа?
– удивляется Машенька.
– Еще как боялся!
– Я думала, умру со страху, - говорит Машенька.
– Сама бы раньше не поверила, что такая трусиха!
– Жить хочется!
– впервые за всю дорогу роняет Гранович. Говорит он эти слова с какой-то внутренней страстью, тон его не вяжется с нашими шутками, мы невольно замолкаем.
В небе снова плывет рокот моторов. Спустя несколько минут в центре раздаются взрывы, взлетают и тут же гаснут багровые всполохи.
На наше счастье, дорога в поле оказывается хорошо накатанной, водители "нажимают". В лицо остро бьет ветер, мы пригибаемся.
– Что, не нравится?
– спрашивает Метников девушек.
– А мы все время так. И ничего, для легких полезнее!
С удивлением прислушиваюсь к оживленному голосу ответственного секретаря. Не очень разговорчивый, самолюбивый, он как-то незаметно стал словоохотливее, проще и, по привычке подшучивая над другими, совершенно свободно может прокатиться и на свой счет. Война учит, воспитывает, меняет.
Село маленькое. Мы спрыгиваем с машины, подходим к ведущему автобусу.
– Дом большой, две половины. Уместимся, - говорит Гулевой.
– Пошли, - распоряжается Пресс.
– Завтра оглядимся. Сейчас - шесть часов. Спать полтора часа и - за работу. К вечеру газета должна выйти!
Заспанная хозяйка пытается нас разместить как-нибудь поудобнее, Пресс останавливает:
– Не выдумывайте. Устроимся по-походному. Спать особенно некогда.
И первый сбрасывает на пол шинель. Вповал размещаемся и мы. Спать, спать, спать. Сейчас - это единственное желание!
Утро, как и наши заспанные лица, хмурое, серое.
В горнице еще спит наша "типография". Набора и корректуры нет, пусть лишний час поспят. Поднять пришлось только Лену - вместе с Лешей Зайцевым они настраивают приемник.
– Мало, мало, - раздраженно говорит Пресс, просматривая подготовленные к набору заметки.
– Барахло!
Гулевой!
– Слушаю!
– Берите машину, езжайте на узел связи. Должны быть материалы от Левашова и Кузнецова, захватите почту. Побывайте в политотделе.
– Есть!
– Гранович!
Женя молча поднимает голову.
– В номер надо стихи. Смысл: как бы ни злобствовал враг - судьба его решена!
– Попробую.
– Не пробуйте, а пишите!
– А если не получится?
– Должно получиться! Подумайте о сталинградцах, вспомните вчерашнее!
– Слушаюсь!
Редактор- неодобрительно косится на Грановича. Женя берет блокнот, карандаш, выходит на улицу, - сейчас для него это самый удобный "кабинет".
– Что осталось из запаса?
– "Ефрейтор Адамчук".
– Планируйте на третью полосу. Если Гулевой привезет что интереснее, снимем.
В комнате раздается легкое потрескивание - заработал приемник.
– Порядок!
– довольно говорит Леша.
– Заводите движок - сейчас дадим набор. Немного придется посветить: темно.
– Есть!
Несколько минут работаем молча, слышно только, как быстро шуршит бумагой Лена. Вдруг она широко улыбается, машет рукой.
Пресс подходит к приемнику, пробегает глазами первую страницу.
– Товарищи!
– возбужденно кричит он.
– Победа!
И, спохватившись, громким шепотом, торопясь, читает: - "В последний час. Успешное наступление наших войск в районе города Сталинграда"...
С грохотом отлетают табуретки, Лена испуганно оглядывается - шум мешает ей работать, а Пресс, словно помолодев, словно став выше ростом, звенит голосом:
взяты города Калач и Абганерово... 13 тысяч пленных....
14 тысяч убитых...
Метников тычет меня в бок кулаком, я трясу кого-то за плечо, ослепительно сияют глаза Машеньки...