– За мной!.. Вперед!..

Словно подброшенные пружиной, на бруствере вырастают фигуры солдат. Мгновение - и они стремительно срываются с места. Повторяя движения Артюхина, я торопливо взбираюсь наверх, вскакиваю и бегу, крепко вцепившись в автомат. Туман редеет, и уже можно различить, как в низину скатываются соседние подразделения - туда, откуда хлещет встречный огонь, смутно виднеются очертания домов, косматится черный дым.

Вслед за Артюхиным догоняю роту, бегу, на ходу стреляю. Бешено колотится сердце. С тонким визгом проносятся пули, откуда-то несется крик, рев, справа от меня, нелепо подпрыгнув, плашмя валится солдат. Я спотыкаюсь о кого-то, вскакиваю и снова бегу. Как живое существо, в руках колотится автомат. На секунду вижу вблизи возбужденного, багрового от бега Поликарпова, строгое, какое-то застывшее иконописное лицо Артюхина... Внутри поднимается и растет не изведанное доселе чувство. Бегу огромными шагами, хватаю запекшимися губами воздух и что-то кричу чужим голосом исступленно, оглушительно, торжествующе!

14

Просыпаемся от дикого грохота. Кажется, что вся земля летит в преисподнюю. В комнату сильно дует.

– Бомбят, - говорит Пресс. Голос у него неестественно ровный.

В темноте ярко вспыхивает спичка. Зажег ее Гранович.

– Погаси!
– быстро и зло бросает Метников.

И снова сплошная темень, продуваемая холодным ветром.

Сна как не было. Окна выбиты, отчетливо слышно, как в небе зловеще гудят самолеты. Вот, нарастая, вниз несется визг падающей бомбы - кажется, прямо на нас!

Деревянный домик трясется, как в ознобе. Мимо!

В недолгой тишине отчетливо слышно напряженное дыхание торопливо одевающихся людей, испуганный шепот хозяйки:

– О, господи, господи!..

Под валенками хрустит стекло. Подхожу к окну, с кем-то сталкиваюсь.

– Женя, ты?

– Я.

Маскировка на окне сорвана, стекло вынесено напрочь. Выглядываю на улицу и тут же отшатываюсь:

бухает совсем рядом.

– Отойди, - говорит Гранович, - ну его к черту!

– Идите сюда, - зовет из кухни хозяйка.
– Тут окно целое.

Толкаясь, на ощупь выходим из комнаты, плотно прикрываем дверь. После темноты желтый венчик вокруг спички кажется ослепительным. Хозяйка снимает с гвоздя лампешку, небольшая комната приобретает обычный, будничный вид. На окне висит тяжелое рядно, стекла здесь уцелели.

– Половина третьего, - смотрит на часы Пресс. Он уже курит, выглядит совершенно спокойным.
– Не боитесь, мамаша. Обойдется!

Женщина сокрушенно вздыхает.

Гулевой подмигивает, показывая на Метникова, серьезно спрашивает:

– Скажите, пожалуйста, товарищ секретарь, что у вас за форма?

Пресс, Гранович и я смеемся. Метников второпях застегнул только верхний крючок гимнастерки, но не забыл надеть портупею, под ней видна нижняя рубашка.

– Ладно, - пытается вывернуться Метников.
– Сам с испуга мои штаны натягивал!

Шутка разряжает напряжение. Усаживаемся вокруг чисто выскобленного столика, курим, прислушиваемся к разрывам. Они как будто удаляются.

– Вроде утихает.

И почти тут же новый взрыв качает наше ненадежное убежище. Лампа гаснет, с потолка сыплется известка, сор.

– Вот так утихло!

Снова загорается лампешка. Хозяйка, не обращая на нас внимания, часто крестится.

Гулевой отряхивает с головы белую пыль, встает.

– Пойду посмотрю машины.

– Пойдем, надо девчат проведать, - поднимается и Пресс.

Хочет было подняться и Гранович, но остается сидеть.

Трубка его яросто всхрапывает.

– Ну, что, поэт?
– спрашивает Метников.
– Как твоя муза смотрит на бомбежки?

– Отрицательно смотрит. А тебе нравится?

– Очень!

Взрывы не прекращаются. Настороженно прислушиваясь, пытаемся острить, но каждый раз, когда ухает гдето близко, разговор обрывается. Хозяйка забралась на печь, притихла.

– Что же ты не бежишь оберегать свою любовь?
– полушутя-полусерьезно спрашивает Метшшов.

– Отстань, Анатолий, - просит Гранович.

– Нет, а все-таки? Прижался тут, а она там одна.

Бомбы, все летит к чертям, а ты, как суслик!

– Их там больше, чем нас.

– Вот-вот. Любишь ты, а оберегай - они!

– Слушай, Толя, - очень спокойно говорит Гранович.
– Иди ты к..! Понятно?

– Теперь понятно.

Гранович грустно вздыхает.

– Не нужна ей моя защита.

Метников достает блокнот и опять сует его в карман.

Взрывы раздаются ближе.

– Вот как меняется психология, - говорит Гранович.
– Рассказали мне недавно такой случай. Из села немцев выбили ночью. Удирали без оглядки, многие отстали. Это еще прошлой зимой было... Ну, выбили. А дня через четыре старик из этого села пошел в лес. Зашел далеко и видит: немец. Обмороженный, синий, чуть на ногах держится. "Спаси, - говорит, - дедка, выйти не могу. Веди меня в плен". А сам даже зубами лязгать но может...