Как и вся страна, мы с волнением и тревогой следили за Сталинградской битвой. В последние дни радио коротко и тревожно сообщало: ожесточенные бои в заводской части города. Противник обрушивал на город тысячи тонн металла, отвага и мужество сталинградцев вошли уже в поговорки, а враг все лез. И вот тяжесть с сердца спала:

19 ноября войска Сталинградского фронта перешли в контрнаступление, гигантское кольцо вокруг окруженных гитлеровских дивизий стягивается все уже...

– Будить типографию!
– командует Пресс.

Иван Кузьмич, Зина, новый наборщик Аверьянов, как и мы час назад, выходят с усталыми, серыми лицами.

– С праздником, товарищи!
– встречает их Пресс.
– Сталинградцы идут!

И как светлеют лица, как ярко загораются взгляды!

Уже спокойнее Пресс перечитывает сообщение, без всякого перехода предупреждает:

– Придется нажимать, товарищи! Запаса почти нет.

Вся надежда на вас, РИван Кузьмич.

Сухое лицо метранпажа освещает улыбка.

– Не подведем, Михаил Аркадьевич! В честь сталинградцев!

– Вот, вот!

Зина только усмехается. "Уж за кем, за кем, а за нами дело не встанет", - как будто говорит ее задорная улыбка. Метников откровенно любуется девушкой. Поймав мой взгляд, всегда находчивый секретарь краснеет.

Через несколько минут прибегает расстроенный Леша.

– Движок не работает!

– Что?

От резкого движения очки Пресса съезжают на самый копчик поса.

– Наверно, тряхнуло, когда бомбили. Не иначе.

– Я вчера предупреждал: проверьте машины!

– Наладим, Михаил Аркадьевич. Сейчас разберу, - Чтоб к вечеру свет был! Не то...

– Я здесь, в углу пристроюсь. Боюсь, перематывать придется. Кое-что принесу.

– Неси хоть весь автобус!

Спустя полчаса Зайцев занимает в кухне целый угол.

Мы беспрекословно теснимся: если движок не пойдет, вся работа окажется бесполезной. А не выпустить газету - скандал! Такого у нас еще не было.

Издали доносятся глухие удары взрывов. Стекла в рамах натужно дребезжат. Еще взрыв, третий, четвертый...

В тишине пронзительно скрипит промерзшая дверь, - Опять город бомбят, кивает Гранович.

Пресс недобро усмехается.

– Город почти пустой... Как стихи?

– Кажется, будут.

– tfa вот, почитай, для вдохновения!
– протягивает Пресс сталинградское сообщение.

Гранович, ничего не подозревая, берет страничку, мельком смотрит, и в ту же секунду на его запавших, синеватых от частого бритья щеках разливается яркий румянец. Волнуясь, он облизывает красные полные губы, читает сводку второй раз, третий, быстро идет к двери.

– Будут стихи! Такие стихи будут!..

– То-то!..

Бурча под нос, Леша разбирает мотор. Скамейка в углу завалена деталями, гайками, проводами. Все это лежит в строгом, только одному ему ведомом порядке.

При малейшем приближении к лавке Леша предостерегающе сверкает глазами. Он снял шинель, гимнастерку и, ожесточенно теребя густой вихор, разочарованно ругается.

– Но, по, отставить!
– предупреждает Пресс.

– А я что?
– выворачивается Леша.
– Я говорю - перематывать надо.

– Вот, вот: насчет перемата отставить!

Лена выключает приемник, подает Метникову материалы.

– Все?

– Все.

Подойдя к Зайцеву и понаблюдав за его работой, девушка решительно опускается на колени.

– Давай помогу.

– Что?

– Один не успеешь. Давай, говорю, помогу.

Леша собирается сказать что-то энергичное, но вовремя удерживается.

– А ты что, умеешь?

– На электростанции работала.

– Да ну!
– веселеет Леша.
– Так бы и сказала!

Настроение у него резко меняется. Озорно покосившись в нашу сторону, Леша как будто невзначай задерживает руку Лены в своей.

Девушка спокойно убирает руку.

– Не трогай. Нюре напишу.

– Сразу уж и писать! Пошутить нельзя!

Леша отодвигается, деловито берется за гаечный ключ.

– Ты в самом деле чего не напиши! Знаешь, ей сейчас как!

– Ты об этом сам чаще вспоминай, - наставительно говорит девушка. Давай, механик!

На улице серо, тепло. Летят редкие снежинки. Гранович сидит на бревнах, быстро пишет... Я хочу пройти мимо, но он окликает.