– Садись, покурим.

– Написал?

– Почти готовы. Послушай.

Медленно, словно прощупывая каждое слово, Гранович читает. Стихи сильные, но немного растянуты к концу.

– Ну, что?

– Очень хорошо. А конец подожми.

– Поджать, думаешь? Пожалуй, правильно.

– Товарищи, обедать!
– кричит Чернякова.

Она машет нам рукой с крыльца.

Гранович провожает ее пристальным взглядом, беззлобно роняет:

– Правда, что дуракам счастье.

– Ты о ком?

– О тебе.

– Ничего себе! При чем я?

– Любит она тебя.

– Что?

– Ничего. Любит. И мучается, вроде меня.

– Ты сегодня лишен чувства юмора.

– А ты полгода лишен элементарной наблюдательности.

– Ерунда. Идем.

И тем не менее эта "ерунда" не выходит из головы.

За столом я невольно смотрю на Машеньку раз, другой и, встречая ее взгляд, немножко смущаюсь.

Поглядывая в сторону наших ремонтников, Пресс говорит:

– Сам не хочешь, так пусть Лена поест.

– Я ей не даю?
– не оборачивается Леша.

– Потом, Михаил Аркадьевич. Боюсь, не успеем дотемна.

– Не каркай, - злится Леша.

Обедаем в этот раз с аппетитом - Сталинград поднял настроение! Нервничает только Пресс. Он то и дело откладывает ложку, часто смотрит на часы. Давно бы пора вернуться Гулевому. Но чем больше Пресс нервничает, тем сдержаннее становится внешне. Я смотрю на него и впервые замечаю, как постарел он за эти месяцы.

Короткий ерш стал совсем белым, под глазами легли синие полукружия.

Редактор перехватывает мой взгляд, хмурится.

– Что уставился? Следить за настроением начальства не входит в обязанности сотрудников! Гранович, есть, говорю, надо!

– Следить за настроением подчиненных не входит в обязанности начальства!

– Вот и врешь! Еще как входит!

В типографии уже темновато. Склонившись, Абрамов перевязывает гранки, сердится:

– Не видать ни шиша! Подгоните вы там этого Лешку.

– Непременно, Иван Кузьмич.

Однако я сразу же отказываюсь от своего обещания, едва переступаю порог редакции. Лена и Зайцев работают без передышки, и подгонять их сейчас стыдно.

У Леши на спине рубашка потемнела от пота. Лицо у Лены побледнело, глаза ввалились.

– Темно у них?
– спрашивает Пресс.

– Да нет, не очень.

Пресс насмешливо хмыкает.

– Не очень? Ну, ну... Зайцев! На час перерыв!

– Все, Михаил Аркадьевич!
– вскакивает Лена.
– Кончили.

Только сейчас худенькая большеглазая девушка позволяет себе отдохнуть. Она садится на табуретку, устало положив почерневшие от смазки руки на колени.

Тяжело разгибая затекшую спину, встает и Зайцев, Он вытирает со лба пот, широко улыбается.

– Приказ выполнен!

Пресс хмурится, даже сейчас он верен своей натуре.

– Объявляю обоим благодарность!

Через полчаса за стеной несется веселое постукивание движка.

В сумерки возвращается Гулевой.

– Принимайте гостей, - еще с порога объявляет он.

– Пропащая душа, - начинает было Пресс.
– Ба, Кузнецов! Какими судьбами? Кажется, полмесяца пропадали?

Вошедший-вслед за Гулевым лейтенант Кузнецов неторопливо козыряет.

– Двенадцать дней, товарищ редактор!

– Можно бы и пораньше!

– Никак не мог. Прикажете доложить?

– В номер что есть?

– Есть. Четыре корреспонденции, письма, информация и, как приказывали, подборка.

– Подборку готовьте завтра, оперативный сдать сейчас. Фу, опять от вас дегтем пахнет! Пора перелезать в валенки.

Кузнецов смотрит на свои сапоги, пожимает плечами, - Способствует сохранению кожи.

Мы смеемся.

– Ладно, ладно, - машет рукой Пресс.
– Договоритесь с Метниковым о размере, оперативный - в номер.

Гулевой, докладывай. От Левашова что есть?

Гулевой достает из планшета пачку писем и отдельно - объемистый пакет, перевязанный ниткой.

– Вот почта, а это от Левашова.

– Значит, есть. Так, так... Толково. Метников, прочитайте и сдавайте в набор. Остальное - в запас. Все.