– Ясна линия, - сказал Антон, когда Горюнов снова появился в комнате.
– А ты-то сам теперь кто?

– Вот те на!
– удивился Иван.
– Член Выборгского районного комитета! Еще в седьмом деда Захара заменил, как схватили его и заковали. Чудом продержался. Считай, двое-трое на весь район, чтоб без ареста и отсидки.

– Повезло. Ну так вот, член комитета, давай и мне дело. К солдатам. Или рабочих военной хватке обучать - я как-никак поручик, фронтовой офицер. Опыт имею.

– Ого!
– по-новому, с заинтересованностью посмотрел на него Горюнов. Подходящая личность. Только вот куда тебя, это обмозговать надо... Знаешь, давай завтра утром решим. Зараз меня ждут: под общую лавочку нз предварилки и пересылки всякую шпану, бандюг-уголовников выпустили, они и начали шарашить. Мы пролетарский отряд организовали.

– И это по мне!
– Антон вспомнил, как измывались над ним по тюрьмам и на каторге уголовники.
– Но душа больше тянется к партийному делу.

– Приходи завтра пораньше на Финляндский вокзал, там мы общее собрание болыневиков-выборжцев созываем. Там и решим.

Возвращаться в лазарет Путко не стал: Сашка и Надя предложили переночевать у них.

Девушка постелила ему на своей кровати в маленькой комнате за печью, а сама ушла в соседнюю, к матери и младшему братишке. Сашка лег на матраце на полу в горнице.

Одеяло и вся комната хранили чистый полынно-горь-коватый запах Наденьки. От выпирающего бока печи веяло теплом. Пел свою добродушную песню сверчок. Натру-женно-сладко ныли ноги. Почему-то почувствовав себя бесконечно счастливым, Антон погрузился в сон.

Пробудившись на рассвете, Сашку он уже не застал. Надя хотела и весь этот день быть вместе со своим подопечным: Дарья отдежурит ее смену. Но Антон не согласился: сейчас в лазарете столько работы, с улиц поступают раненые. Он теперь управится сам. Все равно она довела его до Финляндского вокзала.

– Коль надумаете, приходите снова ночевать к нам, - дрогнувшим голосом сказала она.
– Если, конечно, не гнушаетесь.

– Что ты, Наденька! Мне было у вас так хорошо! Она просияла.

Вокзал колготился народом. По перрону, на мешках и чемоданах, маялись пассажиры. Поезда уже какие сутки не ходили, все пути были заставлены вагонами. И в залах не протолкнуться, не продохнуть.

Путко с трудом разыскал помещение на втором этаже, где собрались большевики. Заседание было уже в разгаре.

– ...Мы начали с того, на чем остановились в пятом. Но тогда - от девятого января, от челобитной к Николаш-ке, от Кровавого воскресенья - год ушел, прежде чем взялись за оружие. А нопче набрались ума: в первый же день наши стачки и демонстрации обернулись всенародным восстанием. Но у нас мало оружия. Вспомним, товарищи, пятый год. Тогда армию двинули против нас. А нон-че и солдаты сразу присоединились к пролетариям - вот в чем красота момента! Но решающая схватка еще впереди, и нечего ублажать себя успокоенной мыслью. Действовать решительно! Просветлять мозги отсталым! Вооружать дружины! Поднимать всю Россию! Вот если не только Питер, а и Москва, вся Россия, все войска пойдут вместе с нами - тогда полная победа!..
– это говорил пожилой рабочий с обожженной щекой. Коричневый шрам пленкой морщился при каждом движении губ. Чувствовалась в рабочем закалка старого партийца.
– Для вершения нашего великого дела надо немедленно образовать Временное революционное правительство! Этим правительством должен стать Совдеп, а Временный комитет думцев должен полностью ему подчиниться!

Рабочего сменил солдат - с бантом и двумя "Георгиями" на шинели. От волнения и от духоты в комнате он обливался потом:

– Мы, армия, значит, так считаем: нам нужно, значит, организовать себя заново. Не как, значит, при царе было. А вот как?.. Не знаем.

Выступил и Горюнов:

– Будем требовать, чтоб Думу вместе с Родзянкой и ихним комитетом Совдеп не только подчинил себе, а вообще распустил к чертовой бабке. Кого они нынче представляют, если выбраны были по царскому закону и всю жизнь верой-правдой служили Николашке? Долой - и весь сказ! Давайте, товарищи, составим такую резолюцию, пошлем ее в Совдеп и распубликуем по всему Питеру!

После собрания Антон протиснулся к Горюнову:

– Ну, что со мной будем решать?

– Уже был о тебе разговор. Еще вчерась. Очень ты, Мирон, нам пригодился бы, да есть тут у нас один товарищ, в Совдеп его депутатом мы определили. Он говорит: офицер-большевик позарез нужен в штаб восстания. Отдаем. От сердца отрываем. Чеши-ковыляй в Таврический. Найдешь там товарища Василия - в штабе его каждый знает!

2

Родзянко не покидал Таврического дворца. Спал урывками, отвалившись на мягкую спинку своего огромного кресла и пугая заглядывавших в председательский кабинет львиным храпом. Минуты сна взбадривали его, и он снова брался за дела с прежним рвением. Правительства еще не было, думцы обмирали перед каждой возникавшей проблемой - будь то дело государственной важности или ничтожный вопрос. Он один чувствовал себя властелином: кабинет министров в собственном лице. Вести, поступавшие с разных сторон, укрепляли это его чувство. Депутации от новых и новых частей заверяли о своей поддержке Временного комитета, а следовательно, и проводимой им, Родзянкой, линии.

Утром первого марта Михаил Владимирович получил записку на листе с золотой короной - от великого князя Кирилла, командира гвардейского экипажа. Еще позавчера великий князь посылал своих лейб-моряков на Дворцовую площадь, Хабалову. Сегодня он писал: "Я и вверенный мне гвардейский экипаж вполне присоединились к новому правительству. Командир гвардейского экипажа свиты его величества контр-адмирал Кирилл".

Вскоре он сам, в сопровождении гвардейского конвоя, прибыл на Шпалерную, пригласил Михаила Владимировича в Таврический зал и на глазах у всех собравшихся, вытянувшись, отрапортовал: