– Детей государство не оставит. Государство у нас доброе.

– Женя...

– Только не агитируй, ладно?

Я подавил вздох.

– Не буду.

– Вот и хорошо. Все сам понимаю. Но местами. С памятью провалы.

Он не хитрил. Видно было, что говорит правду.

– И как мы с тобой распрощались, не помнишь?

– Помню, дерево над головой качалось.

"Сам ты качался, старый дуралей".

– Верно, у дерева и расстались. А потом?

– Потом ночь. Ну и что? Сам видишь, не дали мне пропасть.

Пахло медикаментами. В шкафу за стеклом виднелись темного стекла флаконы с притертыми пробками.

– Ничего не помнишь?

– Ни фига. Удивляюсь только, почему сюда привезли, а не в вытрезвитель. Видно, совсем дуба давал.

– Да, было плохо.

– А ты как объявился? Ты разве уезжать не собирался? Путается у меня в голове. Кажется, про море говорили...

– Было и такое. Но я задержался. А с памятью у тебя тогда еще началось, под деревом.

– Заметил?

– Еще бы! Ты даже Михаила забыл.

Я сознательно не смотрел в этот момент на Перепахина и не могу сказать, как прореагировал он на мой вопрос внешне, но задел он его несомненно.

– Опять ты... Ну и что? Забыл.

Тогда он говорил "не знал".

– А Наташу помнишь?

Перепахин молчал, видно, соображал, как лучше ответить, "вспомнить" или прикинутсья непомнящим. Потом повторил свое:

– Ну и что?

Это уже можно было принимать за согласие.

– Я был у нее.

– Ну и что?

– Да наплел ты тогда мне много.

– Что наплел?

Это он спросил быстро, заинтересованно.

– Насчет Сергея.

– Не помню.

– Тогда что говорить...

Женька снова погрузился в трудные размышления.

За дверью мимо простучали две пары каблучков. Послышался женский голос:

– Я сразу обратила внимание. Такой интересный больной...

Ответа я не расслышал.

Перепахин медленно произнес:

– А ты скажи. Может, я что-нибудь и вспомню. Мне же нужно память восстанавливать.

– Ерунду говорил. Про Сергея и Лену. На любовь намекал. Даже ребенка приплел.

– Ну и что?

Теперь это "ну и что?" звучало совсем не так равнодушно, как вначале.

– Бред, клевета, вот что.

– Не помню.

Меня это начало раздражать, хотя я и понимал, что человек, сидящий передо мной, болен, что он жертва злого умысла, и я пришел проведать его. Но ясно было и другое - он сам главный источник своих бед, и я пришел не только сочувствовать, но и узнать нечто важное. Важное, между прочим, для него самого. О чем, однако, говорить было невозможно.

– Женя, - решился я, взяв себя в руки.
– На самом деле Сергей отец Лены?

На этот раз я смотрел прямо на Перепахина.

Он снова сморщился.

– Брехня.

Так коротко и ясно мог говорить только человек, который ничуть в словах своих не сомневается. Я несколько растерялся.

– Позволь...

– Брехня.

– Да ты сам подтвердил это!

Конечно, эту фразу он не понял. Нужно было пояснить.

– Снимок на кладбище ты делал?

– Еще что... У меня с памятью...

Но сомнений не было, на этот раз он укрывался, и укрывался сознательно.

– Ну ты же понимаешь, о каком снимке идет речь?

– Мало ли что! Я много снимал. Я был известный фотолюбитель. На выставках участвовал.

Про выставки он врат.

– Ты снимал похороны Михаила, а говоришь, что не знал его.

Все-таки пьяницы - народ живучий. У него еще сохранилось чувство юмора.

– Я всех покойников знать не обязан.

Юмор сомнительный, что и говорить, но раз у него хватает сил на такое, говорить с ним можно.

– Эта фотография и подтвердила, что Лена дочь Сергея.

И я вкратце попытался разъяснить ему цепочку Вадимовых доказательств.

Мои слова, несомненно, производили впечатление, но какого рода, разобраться было трудно.

– Значит, я это снимал?

– Ты.

Я нажал на это короткое местоимение, и он сдался.

– Ну и что?

"Сказка про белого бычка!"

– Зачем ты отдал ему фото? Сам отдал? Или он попросил у тебя?

– Конечно, попросил.

– Зачем?