профессиональный литератор, он более всего в жизни не любил писать. -

Возьми и сам запиши.

– Представляешь, после сцены грязной пьянки, поручик, с отвращением

переспав с этой коридорной, встает с кровати и идет к окну, от которого

тихо-тихо доносятся звуки вальса. В окне - ничего, темнота. Он трясет

головой, закрывает глаза, и вдруг вальс оглушающе гремит на полный

оркестр. Поручик открывает глаза, и мы понимаем, что он видит нечто

недостижимо теперь прекрасное. И мы видим с ним: зимний Петербург,

чистый-чистый снег, маленькие сани, в которых он, еще студент, и совсем

молоденькая девушка. Он робко и нежно берет ее за руку... И все кончается.

Грязный гостиничный номер и всем доступная коридорная в кровати.

– Господи, какой же ты пошляк, - вполне искренне удивился Виктор и

встал из-за стола.
– Наелся-напился? Пошли в комнату, я устал за столом

сидеть.

– Ну, будешь этот эпизод записывать?
– спросил режиссер, когда они

устроились в креслах. Виктор окинул голову на спинку кресла, закрыл глаза,

как поручик, ответил:

– Не-а.

– Я же все равно это сниму, Витя, а ты, может, какую-нибудь детальку

яркую найдешь.

– Расскажи что-нибудь, Андрюша, а то я скучаю здесь один.

– Вот так всегда: все на режиссера. А большие деньги платят вам, -

излил обычную, но неизбывную боль в связи с непомерными профессиональными

нагрузками и малой оплачиваемостью их нечеловеческих усилий. Излив,

сообщил: - Я экспедицию ликвидирую.

– Как так?

– Сцену комиссара с Анной и сцену у землянки в павильоне сниму.

– А подсечка? Это же пролог, без нее никак нельзя!

– Не могу я это там снимать, понимаешь, не могу, после того, что

произошло. Этот идиот Серега все время перед глазами стоит.

– Уж очень мы впечатлительные.

– Не надо, Виктор. Я не успел тебя тогда спросить: что с ним все-таки

происходило? Он же последние часы жизни у тебя в номере провел.

– Я по-настоящему ни черта не понял, Андрей. Ну, взвинчен был,

истеричен даже. Особого значения я этому не придавал: мало ли что в запое

померещится.

– Но он же что-то говорил тебе!

– Все мерзавцев каких-то поминал. Будто угрожают ему.

– Старые связи по рэкету? Он, как говорят, в свое время в эти игры

играл?

– Говорят, - согласился Виктор и повторил: - Только я ни черта не

понимаю, Андрей.

– Дела.
– Режиссер локтями оперся о колени, ладонями растер лицо. -

Казалось бы, какое мне дело до этого несчастного Сереги, а вот засел в

башке клином и сидит. Даже снится иногда. Я поэтому даже экспедицию

ликвидировал, Витя. Может, в московской маете отряхнусь.

– А как же с подсечкой?
– напомнил бессердечный сценарист.

– Завтра в Битцевском конно-спортивном комплексе снимем. Договорились

уже.

– Так вам и разрешат выездное поле взрывами ковырять! - не поверил

Виктор.

– Мы там поблизости подходящую лужайку нашли.

– Кто трюк исполняет?
– с надеждой спросил Виктор. И во исполнение

надежды:

– Никифоровская группа.

Повезло. Повидаем Петюшу. Виктор, покряхтывая, поднялся с кресла,

походил по комнате, проверяя, возможен ли для него завтрашний поход. Ныла

поясница, поскрипывали суставы, отдавалось в правом боку. Но терпимо,

терпимо.

– Ты завтра за мной машину пришли. Я хочу посмотреть, как снимать

будете.

– А грипп?
– полюбопытствовал насмешливый режиссер.

Бродили по лужайке, которые по неотложным делам, которые от безделья,

многочисленные члены съемочного коллектива. Операторская команда под

зычный рык шефа катила кран, пиротехники копали ямки, художник с

декоратором сооружали как бы сломанное и обгоревшее дерево. Прочие