предложил: - Пошли.

В складском помещении - одна под неоновым светом - ждала их

сиротливая "семерка". Открыли дверцы, стали усаживаться.

– Что это?
– спросил Виктор, увидев на заднем сидении запечатанный

картонный ящик. Смирнов тоже посмотрел, ответил равнодушно:

– Подарок, наверное. Дома посмотрим. Поехали.

Когда въехали в Мещанскую, Виктор глянул на часы.

– Десять!
– удивился он.
– Всего-то десять вечера. Ну и денек сегодня

был.

– Он не был. Он есть.
– Смирнов загнал "семерку" в ночное стойло - на

тротуар - и поставил на ручной тормоз.
– В половине одиннадцатого у нас

гости. А пока давай к бабушке зайдем за фотографиями.

Анна Сергеевна, видимо, уже укладывалась, в связи с чем и встретила

их суровым вопросом:

– Позднее не могли?

– Уж вы извините нас, мамаша!
– бодро оправдался Смирнов.

– Какая я тебе мамаша? В крайнем случае, сестра. И то неизвестно,

старшая или младшая, - отбрила развязного старичка Анна Сергеевна и,

оставив их у двери, ушла в комнату и вернулась с конвертом. Сказала вполне

вежливо - отошла: - Держи, Витя.

Картинки смотрели сообща, как семейный альбом. Смирнов задумчиво и

всесторонне разглядывал каждый снимок, а Виктор комментировал. От этого

дела их отвлек дверной звонок.

Как только Роман и Алик уселись на тахту, Смирнов встал со стула:

– Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить вам пренеприятное

известие: к вам приехал ревизор.

– Ревизор - это ты?
– догадался Казарян, а Алик схватился за голову:

– Господи, он опять лезет на рожон!

Смирнов, первой фразой выпустив весь свой иронический пар, заговорил

серьезно:

– Вот что, ребята. Совсем недавно, на излете жизни, я вдруг понял,

кто я. Я считал себя раньше рядовым членом общества, составной некоего

человеческого объединения, представителем определенной прослойки, одним из

шеренги борцов за всеобщее счастье. Всю свою жизнь я был частью чего-то,

то есть меня, как отдельной личности, не существовало. Я - из овечьего

стада, которое вели неведомые мне, но априорно безгрешные и прозорливые

бараны, по очереди много лет возглавлявшие стадо. С ужасом на склоне лет

осознав это, я пытаюсь теперь вырваться из всеобщего. Я пытаюсь стать

частным лицом, для которого единственной мерой жизни являются собственные

представления о чести, о совести, о добре и зле, о справедливости. Мерой и

способом существования.

– Не поздно ли, Саня?
– грустно спросил Алик.

– Не поздно!
– заорал Смирнов.
– Кто-то распорядился жизнью Алексея

Борзова, кто-то распоряжается жизнью Виктора, кто-то пытается

распорядиться моей. И я - не правоохранительные органы, не государство -

только я в этой ситуации обязан по требованию своей совести отомстить, да,

да, отомстить за Алексея, защитить честь Виктора и отстоять свое

собственное человеческое достоинство.

– Плевако, а, может быть, даже и Собчак. - Отметил смирновское

красноречие Казарян. Он встал с тахты, постучал носком ботинка по

картонному ящику (тяжелый ящик не сдвинулся с места), спросил:

– Что тут?

– Игрушки, - ответил Смирнов. Открывать ящик он пока не собирался.

– Понятно.
– Казарян вернулся на тахту, полуприлег, сцепив ладони на

затылке.
– Попылил, павлиний свой хвост пораспускал, оправдался перед нами

и собой, ну, и ладушки. Теперь о деле давай.

– О каком деле?
– влез в разговор Алик.
– Дела пока никакого нет. Это

вы его хотите затеять.

– Дело есть, Алик. И очень страшное дело. И чтобы разобраться в нем,

мне понадобится ваша помощь. Конечно, если у вас будет желание оказать эту

помощь.

– Желания у меня особого нет, - признался Алик.
– Но деваться некуда.

Ты - влез, мы - за тобой.

– Излагай, Саня, - опять потребовал Казарян.