– А что же водка?
– сказал Сакердон Михайлович, - ведь и ос

талось-то всего по рюмке.

– Ну, давайте допьем, - сказал я.

Мы допили водку и закусили остатками вареного мяса.

– А теперь я должен идти, - сказал я.

– До свидания, - сказал Сакердон Михайлович, провожая меня

через кухню на лестницу.
– Спасибо за угощение.

– Спасибо вам, - сказал я, - до свидания. И я ушел.

Оставшись один, Сакердон Михайлович убрал со стола, закинул

на шкап пустую водочную бутылку, надел опять на голову свою

меховую с наушниками шапку и сел под окном на пол. Руки Сакердон

Михайлович заложил за спину и их не было видно. А из-под задрав

шегося халата торчали голые костлявые ноги, обутые в русские са

поги с отрезанными голенищами.

Я шел по Невскому, погруженный в свои мысли. Мне надо сейчас

же пойти к управдому и рассказать ему все. А, разделавшись со

старухой, я буду целые дни стоять около булочной, пока не встре

чу ту милую дамочку. Ведь я остался ей должен за хлеб сорок во

семь копеек. У меня есть прекрасный предлог ее разыскивать. Вы

питая водка продолжала еще действовать, и, казалось, что все

складывается очень хорошо и просто.

На Фонтанке я подошел к ларьку и на оставшуюся мелочь выпил

большую кружку хлебного кваса. Квас был плохой и кислый, и я по

шел дальше с мерзким вкусом во рту.

На углу Литейной какой-то пьяный, пошатнувшись, толкнул меня.

Хорошо, что у меня нет револьвера: я убил бы его тут же на мес

те.

До самого дома я шел, должно быть, с искаженным от злости ли

цом. Во всяком случае, почти все встречные оборачивались на ме

ня.

Я вошел в домовую контору. На столе сидела низкорослая, гряз

ная, курносая, кривая и белобрысая девка и, глядясь в ручное зе

ркальце, мазала себе помадой губы.

– А где же управдом?
– спросил я.

Девка молчала, продолжая мазать губы.

– Где управдом?
– повторил я резким голосом.

– Завтра будет, не сегодня, - ответила грязная, курносая,

кривая и белобрысая девка.

Я вышел на улицу. По противополжной стороне шел инвалид на

механической ноге и громко стучал своей ногой и палкой. Шесть

мальчишек бежало за инвалидом, передразнивая его походку.

Я завернул в свою парадную и стал подниматься по лестнице. На

втором этаже я остановился; противная мысль пришла мне в голову

ведь старуха должна начать разлагаться. Я не закрыл окно, а го

ворят, что при открытом окне покойники разлагаются быстрее. Вот

ведь глупость какая! И этот чертов управдом будет только завтра!

Я постоял в нерешительности несколько минут и стал подниматься

дальше.

Около двери в свою квартиру я опять остановился. Может быть,

пойти к булочной и ждать там ту милую дамочку? Я бы стал умолять

ее пустить меня к себе на две или три ночи. Но тут я вспоминаю,

что сегодня она уже купила хлеб и, значит, в булочную не придет.

Да и вообще из этого ничего бы не вышло.

Я отпер дверь и вошел в коридор. В конце коридора горел свет,

и Марья Васильевна, держа в руке какую-то тряпку, терла по ней

другой тряпкой. Увидев меня, Марья Васильевна крикнула:

– Ваш шпрашивал какой-то штарик!

– Какой старик?
– сказал я.

– 41

– Теперь мы с тобой расчитаемся, - сказал я. У меня возник

план, к которому обыкновенно прибегают убийцы из уголовных рома

нов и газетных проишествий; я просто хотел запрятать старуху в

чемодан, отвезти за город и опустить в болото. Я знал одно такое

место.

Чемодан стоял у меня под кушеткой. Я вытащил его и открыл. В

нем находились какие-то вещи: несколько книг, старая фетровая

шляпа и рваное белье. Я выложил все это на кушетку.

В это время громко хлопнула наружная дверь, и мне показалось,

что старуха вздрогнула.

Я моментально вскочил и схватил крокетный молоток.

Старуха лежит спокойно. Я стою и прислушиваюсь. Это вернулся

машинист, я слышу, как он ходит у себя по комнате. Вот он идет