выпрямился.

– 43

По платформе два милиционера ведут какого-то гражданина в пи

кет. Он идет, заложив руки за спину и опустив голову.

Поезд трогается. Я смотрю на часы: десять менут восьмого. О,

с каким удовольсвием спущу я эту старуху в болото! Жаль только,

что я не захватил с собой палку, должно быть, старуху придется

подталкивать.

Франт в розовой косоворотке нахально разглядывает меня. Я по

ворачиваюсь к нему спиной и смотрю в окно.

В моем животе происходят ужасные схватки; тогда я стискиваю

зубы, сжимаю кулаки и напрягаю ноги.

Мы проезжаем Ланскую и Новую Деревню. Вон мелькает золотая

верхушка Буддийской пагоды, а вон показалось море.

Но тут я вскакиваю и, забыв все вокруг, мелкими шажками бегу

в уборную. Безумная волна качает и вертит мое сознание...

Поезд замедляет ход. Мы подъезжаем к Лахте. Я сижу, боясь по

шевелиться, чтобы меня не выгнали на остановке из уборной.

– Скорей бы он трогался! Скорей бы он трогался!

Поезд трогается, и я закрываю глаза от наслаждения. О, эти

минуты бывают столь же сладки, как мгновения любви!

Все силы мои напряжены, но я знаю, что за этим последует

страшный упадок.

Поезд опять останавливается. Это Ольгино. Значит опять эта

пытка!

Но теперь это ложные позывы. Холодный пот выступает у меня на

лбу, и легкий холодок порхает вокруг моего сердца.

Я понимаюсь и некоторое время стою, прижавшись головой к сте

не. Поезд идет, и покачивание вагона мне очень приятно.

Я собираю все свои силы и, пошатывась, выхожу из уборной.

В вагоне нет никого. Рабочий и франт в розовой косоворотке,

видно, слезли в Лахте или в Ольгино. Я медленно иду к своему

окошку.

И вдруг я останавливаюсь и тупо гляжу перед собой. Чемодана,

там где я его оставил, нет. Должно быть, я ошибся окном. Я пры

гаю к следующему окошку. Чемодана нет. Я прыгаю назад, вперед, я

пробегаю вагон в обе стороны, заглядываю под скамейки, но чемо

дана нигде нет.

Да разве тут можно сомневаться? Конечно, пока я был в уборной

чемодан украли. Это можно было предвидеть!

Я сижу на скамейке с вытаращенными глазами и мне почему-то

вспоминается, как у Сакердона Михайловича с треском отскакивала

эмаль от раскаленной кастрюли.

– Что же получилось?
– спрашиваю я сам себя.
– Ну, кто теперь

поверит, что я не убивал старуху? Меня сегодня же схватят, тут

или в городе на вокзале, как того гражданина, который шел, опус

тив голову.

Я выхожу на площадку вагона. Поезд подходит к Лисьему носу.

Мелькают белые столбики, ограждающие дорогу. Поезд останавлива

ется. Ступеньки моего вагона не доходят до земли. Я соскакиваю и

иду к станционному павильону. До поезда, идущего в город еще

полчаса. Я иду в лесок, вот кустики можжевельника, за ними меня

никто не увидит. Я направляюсь туда.

По земле ползет большая зеленая гусеница. Я опускаюсь на колени

и трогаю ее пальцами. Она сильно и жилисто складывается несколь

ко раз в одну и в другую сторону.

Я оглядываюсь. Никто меня не видит. Легкий трепет бежит по

моей спине.

Я низко склоняю голову и негромко говорю:

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки

веков. Аминь...

................................................................

................................................................

На этом я временно заканчиваю свою рукопись, считая, что она

и так уже достаточно затянулась.

Конец мая и первая половина июня

1939 года

– 34

" ... и между нами происходит

следующий разговор."

К. Гамсун

На дворе стоит старуха и держит в руках стенные часы. Я про

хожу мимо старухи, останавливаюсь и спрашиваю ее:

– Который час?

– Посмотрите, - говорит старуха. Я смотрю и вижу, что на ча

сах нету стрелок.

– Тут нет стрелок, - говорю я.

Старуха смотрит на циферблат и говорит мне:

– Сейчас без четверти три.