– Так, - говорю я сам себе, продолжая смотреть в окно.

Солнце прячется за трубу противостоящего дома. Тень от трубы

бежит по крыше, перелетает улицу и ложится мне на лицо. Надо

воспользоваться этой тенью и написать несколько слов о чудотвор

це. Я хватаю перо и пишу:

"Чудотоворец был высокого роста."

– 36

Я быстро поворачиваю к ней голову. Старухи в кресле нет. Я

смотрю на пустое кресло, и дикая радость наполняет меня. Значит,

это все был сон? Но только где же он начался? Входила ли старуха

вчера в мою комнату? Может быть это тоже был сон? Я вернулся

вчера домой, потому, что забыл выключить электрическую печку. Но

может быть, и это был сон? Во всяком случае, как хорошо, что у

меня в комнате нет мертвой старухи, и значит, не надо идти к уп

равдому и возиться с покойником!

Однако, сколько же времени я спал? Я посмотрел на часы: поло

вина десятого, должно быть утра.

Господи! Чего только не приснится во сне!

Я опустил ноги с кушетки, собираясь встать, и вдруг увидел

мертвую старуху, лежащую на полу за столом, возле кресла. Она

лежала лицом вверх, и вставная челюсть, выскочив изо рта, впи

лась одним зубом старухе в ноздрю. Руки подвернулись под тулови

ще, и их не было видно, а из-под задравшейся юбки торчали кост

лявые ноги в белых, грязных шерстяных чулках.

– Сволочь!
– крикнул я и, подбежав к старухе, ударил ее сапо

гом по подбородку.

Вставная челюсть отлетела в угол. Я хотел ударить старуху еще

раз, но побоялся, чтобы на теле не остались знаки, а то еще по

том решат, что это я убил ее.

Я отошел от старухи, сел на кушетку и закурил трубку. Так

прошло минут двадцать. Теперь мне стало ясно, что все равно дело

передадут в уголовный розыск, и следственная бестолочь обвинит

меня в убийстве. Положение выходит серьезное, а тут еще удар

этот сапогом.

Я подошел опять к старухе, наклонился и стал рассматривать ее

лицо. На подбородке было маленькое темное пятнышко. Нет, при

драться нельзя. Мало ли что? Может быть, старуха еще при жизни

стукнулась обо что-нибудь? Я немного успокаиваюсь и начинаю хо

дить по комнате, куря трубку и обдумывая свое положение.

Я хожу по комнате и начинаю чувствовать голод все сильнее и

сильнее.

От голода я начинаю даже дрожать. Я еще раз шарю в шкапике,

где хранится у меня провизия, но ничего не нахожу, кроме куска

сахара.

Я вынимаю свой бумажник и считаю деньги. Одиннадцать рублей.

Значит, я могу купить ветчинной колбасы и хлеб, и еще останется

на табак.

Я поправляю сбившийся за ночь галстук, беру часы, надеваю

куртку, выхожу в коридор, тщательно запираю дверь своей комнаты,

кладу ключ себе в карман и выхожу на улицу. Надо раньше всего

поесть, тогда мысли будут яснее, и тогда я предприму что-нибудь

с этой падалью.

По дороге в магазин мне приходит в голову: не зайти ли мне к

Сакердону Михайловичу, и не рассказать ли ему все, может быть

вместе мы скорее придумаем, что делать. Но я тут же отклоняю эту

мысль, потому что некоторые вещи надо делать одному, без свиде

телей.

В магазине не было ветчинной колбасы, и я купил себе полкило

сарделек. Табака тоже не было. Из магазина я пошел в булочную.

В булочной было много народу, и к кассе стояла длинная оче

редь. Я сразу нахмурился, но все-таки в очередь встал. Очередь

подвигалась очень медленно, а потом и вовсе остановилась, пото

му что у кассы произошел какой-то скандал.

Я делал вид, что ничего не замечаю, и смотрел в спину моло

денькой дамочки, которая стояла в очереди передо мной. Дамочка

была, видно, очень любопытной: она вытягивала шейку то вправо,

то влево и поминутно становилась на цыпочки, чтобы лучше разгля

деть, что присходит у кассы. Наконец она повернулась ко мне и

спросила:

– Вы не знаете, что там происходит?

– Простите, не знаю, - сказал я как можно суше.

Дамочка повертелась в разные стороны и, наконец, обратилась