следить, чтобы покойники не расползались. Бывают, в этом смысле,

забавные случаи. Один покойник,пока сторож по приказанию началь

ства мылся в бане, выполз из мертвецкой, заполз в дезинфекцион

ную камеру и съел там кучу белья. Дезинфекторы здорово отлупце

вали того покойника, но за испорченное белье им пришлось рассчи

тываться из собственных карманов. А другой покойник заполз в па

лату рожениц и так перепугал их, что одна роженица тут же произ

вела преждевременный выкидыш, а покойник набросился на выкинутый

плод и начал его, чавкая, пожирать. А когда одна храбрая сиделка

ударила покойника по спине табуреткой, то он укусил эту сиделку

за ногу, и она вскоре умерла от заражения трупным ядом. Да, по

койники народ неважный, и с ними надо быть начеку.

– Стоп!
– сказал я своим собственным мыслям.
– Вы говорите

чушь. Покойники неподвижны.

– Хорошо, - сказали мне мои собственные мысли, - войди тогда

в свою комнату, где находится, как ты говоришь, неподвижный по

койник.

Неожиданное упрямство заговорило во мне.

– И войду!
– сказал я решительно своим собственным мыслям.

– Попробуй!
– насмешливо сказали мне мои собственные мысли.

Эта насмешливость окончательно взбесила меня. Я схватил кро

кетный молоток и кинулся к двери.

– Подожди!
– закричали мне мои собственные мысли. Но я уже

повернул ключ и распахнул дверь.

Старуха лежала у порога, уткнувшись лицом в пол. С поднятым

крокетным молотком я стоял наготове. Старуха не шевелилась.

Озноб прошел, и мысли мои текли ясно и четко. Я был команди

ром их.

– Раньше всего, закрыть дверь!
– скомандовал я сам себе.

Я вынул ключ с наружной стороны двери и вставил его с внут

ренней. Я сделал это левой рукой, а в правой я держал крокетный

молоток и все время не спускал со старухи глаз. Я запер дверь на

ключ и, осторожно переступив через старуху, вышел на середину

комнаты.

– 42

Чемодан стоит передо мной, с виду вполне благоприятный, как

будто в нем лежит белье и книги. Я взял его за ручку и попробо

вал поднять. Да, он был, конечно, тяжел, но не чрезмерно, я мог

вполне донести его до трамвая.

Я посмотрел на часы: двадцать минут шестого. Это хорошо. Я

сел в кресло, чтобы немного передохнуть и выкурить трубку.

Видно, сардельки, которые я ел сегодня, были не очень хороши

потому что живот мой болел все сильнее. А, может быть, это пото

му, что я ел их сырыми? А, может быть, боль в животе была и чис

то нервной.

Я сижу и курю. И минуты бегут за минутами.

Весеннее солнце светит в окно, и я жмурюсь от его лучей. Вот

оно прячется за трубу противостоящего дома, и тень от трубы бе

жит по крыше: перелетает улицу и ложится мне на лицо. Я вспоми

наю, как вчера в это же время я сидел и писал повесть. Вот она:

клетчатая бумага и на ней надпись, сделанная мелким почерком:

"Чудотворец был высокого роста."

Я посмотрел в окно. По улице шел инвалид на механической ноге

и громко стучал своей ногой и палкой. Двое рабочих и с ними ста

руха, держась за бока, хохотали над смешной походкой инвалида.

Я встал. Пора! Пора в путь! Пора отвозить старуху на болото!

Мне нужно еще занять деньги у машиниста.

Я вышел в коридор и пошел к его двери.

– Матвей Филиппович, вы дома?
– спросил я.

– Дома, - отозвался машинист.

– Тогда, извините, Матвей Филиппович, вы не богаты деньгами?

Я послезавтра получу. Не могли бы вы одолжить мне тридцать руб

лей?

– Мог бы, - сказал машинист. И я слышал, как он звякал клю

чами, отпирая какой-то ящик. Потом он открыл дверь и протянул

мне новую красную тридцатирублевку.

– Большое спасибо, Матвей Филиппович, - сказал я.

– Не стоит, не стоит, - сказал машинист.

Я сунул деньги в карман и вернулся в свою комнату. Чемодан

спокойно стоял на прежнем месте.

– Ну теперь в путь, без промедления, - сказал я сам себе.

Я взял чемодан и вышел из комнаты. Марья Васильевна увидела