Доктор смотрит на секундомер, поднимает руку:

— Внимание! — Резкий взмах. — Начали!..

Пацаны считают свой пульс...

— Стоп! — Доктор выключает секундомер. — Калуга?

Молчание...

— Калуга?! Оглох, что ли? — . рявкает доктор. Белесый паренек тоскливо смотрит вдаль на снежные вершины.

— Митька!.. Калуга... Тебя спрашивают, — толкает его Котька.

— А-а... Сорок! — спохватывается Калуга. — Сто пятьдесят!..

— Сто шестьдесят! — поправляет его доктор. — Студер!

— Сорок пять. Не помножить... — У Вовы перевязана голова.

— Значит, сто восемьдесят. Для этой высоты — норма. Заяц?..

— Тридцать шесть! Сто сорок четыре!..

— Молодец! Художник?

— Двадцать пять — сто...

— Ну ты даешь! Маэстро?

— Сто восемь!

— Отлично! Тяпа?

— У меня под двести... — растерянно отвечает Тяпа, и его неожиданно начинает неудержимо рвать...

— Та-а-ак. — Доктор сам берется считать пульс у Тяпы. — Не было печали, черти накачали... Ну-ка, уголовнички! Разгрузите пацана!

Котька и Маэстро освобождают Тяпу от рюкзака, автомата...

Подходит Вишневецкий, спрашивает Тяпу:

— Освободился?

— Да вот, ребята помогли...

— Я спрашиваю — желудок освободился? Блевать больше не будешь?

— Нет... наверное.

Вишневецкий жестом подозвал седого Павла Петровича:

— Паша, приведи этого Вертинского в норму.

Павел Петрович наливает горячий чай из термоса, достает полплитки шоколада, протягивает Тяпе:

— Мелкими глоточками и маленькими кусочками.

Отходит в сторону, зло говорит Вишневецкому вполголоса:

— Их сначала полгода откармливать надо, а уже потом делать из них то, что мы сейчас делаем!..

— Как сказала бы моя польская бабушка: «Нема часу». Нету времени, Паша. Война... — жестко говорит Вишневецкий.

СКАЛЬНЫЙ ГРЕБЕНЬ, МЕСТАМИ УЖЕ ПОКРЫТЫЙ СНЕГОМ

Взрыв!!! Еще один!..

И гигантский скальный «козырек», тонн на пятьсот, нависавший на стометровой высоте над узенькой, еле заметной горной тропой...

...с чудовищным грохотом обрушивается вниз, похоронив под собою эту тропу, превращая все вокруг в мертвый непроходимый завал...

А когда рассеивается облако пыли и смрада, оказывается, чтс| по двум сторонам бывшего «козырька», метрах в двадцати ниже верхней точки скального гребня, висят на тросах Котька и Маэстро!.. Это они подорвали «козырек» скального карниза. Наверху, на самом скальном гребне, расположилась вся группа.

— Не зацепило? — кричит вниз Вишневецкий.

— Порядок! — кричит ему Костя. — Только кровь из ушей почему-то течет...

— Бывает... — кричит Вишневецкий. — Потечет и перестанет. Маэстро, ты как?

— Вроде бы ничего... Только... Дядя Паша! Я коловорот выронил!.. Чего теперь будет?

— А вот сейчас вытащим тебя и к стенке поставим! Сам-то цел?

— Кажется, цел...

Вишневецкий дает знак страхующим поднимать Котьку и Маэстро наверх и кричит:

— Что-то, Маэстро, у тебя все приблизительно!.. «Вроде бы», «кажется»...

Тащут Котьку и Маэстро наверх... Покачиваясь в воздухе, Маэстро отвечает Вишневецкому:

— — А сейчас, Антон Вячеславович, время такое — ни в чем нельзя быть до конца уверенным.

— Малолетний бандит-философ — это что-то новое! — говорит доктор.

Котьку и Маэстро вытаскивают на гребень. Лица черные, руки ободраны. У Котьки из ушей за воротник — кровавые дорожки...

— Ну как? — спрашивает у них переводчик. Двое немцев-подрывников напряженно смотрят на ребят, на переводчика...

— Честно? — спрашивает Маэстро.

— Желательно, — говорит Вишневецкий.

— Я лично от страха чуть не обделался, — признается Маэстро.

— А я чуть штаны не обмочил! — нервно засмеялся Котька.

— Гуте керле... — говорит один немец.

— Зо кляйн, абёр зо тарфер!.. — говорит другой.

— Что они говорят? — спросил Вишневецкий.

— Говорят, хорошие парни, — переводчик понизил голос. — Такие маленькие, говорят, а такие смелые...