Разбросана повсюду ее форма с узенькими белыми капитанскими погонами. На табуретке, рядом с ее постелью, — большой медицинский флакон с притертой пробкой и остатками спирта.

А еще на табуретке — огрызки хлеба, вскрытая консервная банка, графин с водой, два стакана, половинка большого яблока «аппорт»...

— Что же нам делать, Тошенька?.. — плачет пьяненькая Маша. — Что же нам теперь делать, родненький мой?! Нету сыночка нашего...

Вишневецкий сидит рядом с ней на койке, одевается. Взял Машину руку, целует в ладонь, приподнимает Машу с подушки, прижимает к себе, гладит по голове, целует мокрое от слез лицо жены, смотрит в никуда... Только желваки на скулах шевелятся.

— Налей мне еще немного, — сквозь слезы просит Маша.

— Может быть, хватит, Машуня?

— Налей, Тошенька. Только не разбавляй. Я водичкой запью...

Вишневецкий наливает из флакона в стаканы понемногу спирта. Себе разбавляет, Маше подает чистый.

— Господи... — всхлипывает Маша. — За что ты нас, Господи?.. Валечку-то зачем?.. Сыночка нашего...

Вишневецкий не выдерживает, залпом опрокидывает стакан.

Закрыв опухшие от слез глаза, Маша цедит чистый спирт маленькими глотками.

Потом берет двумя руками графин с водой, пьет прямо из горлышка: вода течет по подбородку, льется на рубашку, на постель...

Вишневецкий забирает графин из ее рук, ставит на табурет.

— Как дальше-то жить, Антошенька?..

— Не знаю, — глухо говорит Вишневецкий.

Встает, натягивает на себя свитер, штормовку. Нащупывает в кармане штормовки банку со сгущенным молоком, протягивает ее Маше:

— Паша тебе прислал... Пусть, говорит, Машуня, чай там пьет.

Маша смотрит на банку, говорит почти трезвым голосом:

— У тебя хоть Паша там есть. А я здесь совсем одна...

СПОРТГОРОДОК ДИВЕРСИОННОЙ ШКОЛЫ. ДЕНЬ

— Жора! Жорик!!! Георгий, бляха-муха, Николаич!.. Ты посмотри, где я!!! — слышится восторженный крик Тяпы. _

Георгий Николаевич поднимает голову и на высоте пяти метров видит Тяпу, сидящего на перекладине конструкции, куда можно забраться только по гладкому шесту, канату или по веревочной лестнице.

— Молоток, Тяпа! — кричит тренер. — Теперь главное — не шваркнуться оттуда!

— Не боись, Жорик! — И Тяпа счастливым голосом, в ритме плясовой, начинает петь, дирижируя двумя руками: — «...Как умру, похоронят, похоронят меня и никто-о-о не узна-ает, где могилка моя-а-а!» Кот! Котяра, ё-мое!!! Гляди — я без рук могу!..

— Не выделывайся, шмакодявка! — кричит ему Котька-художник и перепрыгивает с каната на шест, переворачивается вниз головой и в таком положении соскальзывает с шеста на землю...

...Группы взмыленных и уже измученных пацанов заканчивают тренировку в одном виде, переходят к другому...

Только что он всаживал с лету тяжелый нож в расчерченный силуэт на дощатых щитах...

...как уже на скорость вяжет мудреные альпинистские узлы — «булинь», «беседочный», «ткацкий», «прямой», «узел проводника»...

Только что отстрелялся в тире из «шмайсера» и девятимиллиметрового парабеллума или «борхард-люгера» — оружие только немецкое!.. Сдал на склад дяде Паше и вот уже...

...как Котька с Тяпой, перешел на учебную скальную стенку...

А она высотой метров сорок — не меньше.

До самого верха в гранитные расщелины вбиты скальные крючья с кольцами и карабинами для страховочных веревок.

Несколько пацанов лезут по отвесной стене, обвязавшись страховочным концом, продетым сквозь кольцо скального крюка. На земле их страхуют два тренера и наиболее сильные и крупные пацаны.

— Две руки — одна нога! Или — две ноги, одна рука!.. — орет тренер, задрав голову вверх. — Чтобы обязательно было три точки опоры!!! Сто раз уже говорил!.. Ты что делаешь, Заяц?! Ты чего на пальцах повис сволочь?!! Убиться хочешь?.. Ногу, ногу ставь, раздолбай!!! Вот так... Молодчик. И не гони картину... Помедленней.

— Бабай! Бабай, кому говорю?! — орет второй инструктор. — Не отклячивай жопу, мудила!.. Прилипни к стенке! Что, очко играет?! На земле-то вы все храбрые!..

— А мы и здесь — не хрен собачий! — орет со стенки паренек с лукавой рожей. — Гляди!!!

На высоте пятнадцати метров он нахально отстегивает от страховочного пояса карабин с веревкой:

— Я по водосточным трубам на пятые этажи лазал, и меня никто не страховал, да еще с «помытым» шматьем вниз спускался!.. А уж тут-то — в гробу я всех видел и в белых тапках!!!