Неровная вереница людей потянулась за вожаком. Утреннее море было спокойным. На штилевой глади оставались вмятины следов, как на влажном песке, но быстро разглаживались.

Руде Хунд недовольно обернулся.

— Быстрее! — потребовал он. — До Золотого недалеко, но если мешкать, до вечера не дойдем. С нами Бог Нет!

— Воистину Нет! — благоговейно откликнулись пустоверы.

Вершину Шапки скрыла плотная бурая туча пепла. Ее раз за разом полосовали молнии. Вулкан глухо урчал. Почва дрожала. Временами раздавались взрывы, и выплюнутые горой обломки базальта падали на склоны. Тропинки превратились в оползни; сдвинулись и заскользили валуны, отлежавшие бока за долгие сотни лет. Все живое в ужасе бежало прочь — куропатки, суслики, змеи, ящерицы, пауки и многоножки бросили обжитые места и удирали куда подальше.

Зеленая ящерка, пережидая камнепад, нашла пристанище под большим камнем, который опирался на другие и нависал козырьком. Черные бисеринки глаз с любопытством уставились на лежащее в укрытии существо. Этот живой, единственный из всех, не спешил покинуть опасную гору. С ним определенно что-то было неладно.

Оползень прогрохотал мимо. Ящерица скользнула по руке непонятного живого и исчезла. Он остался на месте.

Когда Бенга заклинал отсрочку превращения, он надеялся выиграть время и к моменту линьки быть уже по ту сторону Охранного кольца, далеко от Золотого острова. Бегство от смертоносного выдоха вулкана отняло у змеемага все силы. Он так и не пришел в себя после падения. Заклятие исчерпалось, и отложенный процесс линьки начался. Тело Бенги стало меняться неудержимо, быстро и жестоко.

Череда внутренних толчков сотрясла мага, словно подражание зловещим судорогам горы. Вулкан исторгал столб пепла. Бенга лишь слабо кашлял. У него не было сил стонать. Кожа мага вспухла, как дрожжевое тесто, и засохла чешуйчатой серой коркой. Черты лица стали неразличимы, очертания тела сгладились — человек превратился в уродливую грубую куклу. Под веками, намертво слипшимися со щеками, дико вращались белки глаз, хотя снаружи этого нельзя было увидеть.

Воспаленный мозг бредил. Бенга переживал кошмар. С чудовищной скоростью перед ним прокручивались события, картинки и звуки, набившиеся в память за века его жизни. Его били, унижали, убивали, любили. Он убивал, побеждал, проигрывал, горел нетерпением и томился местью. Люди, давно умершие и забытые, вновь оскорбляли его, или пытались подольститься, или жертвовали собой ради него. Мелькнули тени погибших сегодня ночью мальчишек, бледные в сравнении с призраками трехсотлетней давности.

И надо всем царила Она. Императрица Юга. Древняя великая сука. Прекрасная, мудрая и безжалостная дрянь.

«Что сделаешь ты со мной, когда я постарею?» — небрежно спросил Бенга, трогая подушечкой пальца сосок ее левой груди.

Сосок напрягся. Императрица насмешливо глянула на юного мага. Ее смуглая кожа была безупречной, черные кудри пышными, губы золотыми. За прикосновение к ее щеке или мочке уха не жаль было отдать жизнь, а она дарила магу все тело целиком. И даже, кажется, какую-то часть души. Хотя кто может сказать наверняка?

«Ты либо вернешь себе молодость, либо умрешь», — засмеялась она.

Он слишком давно не вспоминал этот разговор.

Превращение плавило его кости и растворяло ткани, чтобы отлить тело в новую форму. Даже в забытьи Бенга чувствовал боль каждой частицей себя и корчился от муки. Боль жизни, страх смерти — ничто для познавшего ужас линьки.

Зачем он стал змеемагом?

Память знала ответ.

Непривычно красное солнце поднялось в зенит, и идти по воде стало жарко. Монахи устали. Первое время они глазели по сторонам, радуясь новизне. Их изумлял вид морской воды под ногами и увлекала картина зловещей тучи, нависшей над Золотым островом. Затем зрелища приелись. Пустоверы упрямо шли вперед, но вокруг не смотрели и думали только об отдыхе.

На полпути между Монастырским и Золотым они попали в полосу легкого волнения и некоторое время спотыкались об мелкие волны. Хвала Богу Нет, рябь вскоре закончилась. Море было стеклянно-безмятежным. Оно совершенно равнодушно отнеслось к тому, что люди, вопреки обыкновению, не плывут и не тонут, а шагают по его поверхности. Рыбы и прочие обитатели толщи соленых вод и подавно не интересовались тем, что происходит наверху. Их мир ограничивала пленка воды на границе с воздухом. Лишь один подводный житель заметил продвижение отряда монахов, и то не сразу.

Морской змей дремал на глубине, по привычке обвившись вокруг основания острова. Он был недоволен. В предыдущее его пробуждение жизнь казалась веселее. Наверное, близится старость, меланхолично думал змей, возраст которого измерялся эпохами. Впрочем, мысли его не облекались в слова, это были скорее смутные состояния ума. Древнее чудовище тосковало по чему-то, чего более не испытывало. В своей дреме змей почуял странные возмущения магического поля наверху, лишь когда пустоверы почти дошли до Золотого острова.

Чудище пробудилось. Разверзлась в зевке пасть, способная сглотнуть китенка. Холодно замерцали глаза. Вода словно вскипела, когда морской змей одним скользящим движением развернул кольца и устремился вверх.

Руде Хунд шел быстро, задавая темп отряду. Его мысли далеко обогнали тело. В воображении он уже добрался до гавани, пугнул глупца-капитана, взошел на корабль и, скрестив руки на груди, взирал на бурлящие струи Пути праведников прямо по курсу. По его воле «Гордость Севера», в трюме которой Хунда привезли на архипелаг закованным в цепи, направлялась… он пока не решил куда. Главное — прочь отсюда! Мощь пустоверия братьев и его собственные магические силы требуют выхода в большой мир.