— Остановись, — руки Лори легли на его затылок. — Ты заплатил до утра. Я говорила совсем не об этом. Сядь… ну сядь же.

Детеринг покорно сел на кровать с правой ногой, вдетой в трусы и в штанину.

— Я действительно не понимаю, — проговорил он. — Где ты видела офицера, который первый раз в борделе? Что я должен понимать? Чёрт меня дери, всё было так хорошо…

Он посмотрел на свой грустно обвисший ствол и вздохнул.

— Наливай. У тебя такие ножки…

Лори протянула ему бокал и уселась на ковёр рядом.

— Не уходи, — тихо попросила она. — Я знаю, у тебя что-то случилось — давай я всё сниму. Если хочешь знать, я даже своему парню минет не делаю… а он моложе тебя. Хочешь, я прикажу, нам принесут хороший вискарь?

— Не надо, я лучше нажрусь вином, тем более такого я никогда не пил, сегодня только случайно попробовал.

— Ты же не можешь нажраться.

— Ха! Типичное недоразумение среди гражданских лиц. Когда мне хочется, я могу нажраться чем угодно — хоть сметаной…

Йорг отшвырнул в угол комнаты надоевшие ему брюки с увязшими в них трусами и, опустившись на ковёр, вдруг обхватил тонкое тело Лори, целуя её висок, щёки, нос… она повернулась к нему губами.

— А ты не думала, — спросил он, переводя дух, — что я тоже могу влюбиться?

— Ты? — Смеясь, женщина выскользнула из его рук и принялась открывать очередную бутылку. — Нет, мальчик, ты можешь сколько угодно резать свои парсеки, ты можешь сколько угодно раз возвращаться ко мне — я дарю тебе это, — но право влюбиться в тебя оставь мне! Имперский лорд! Двадцать пять лет разницы! Нет, это мне раз в жизни попадается мальчик, который целует мне ноги, и это мне плакать в подушку, зная, что твой звездолёт рано или поздно уйдёт в это ваше чёртово «никуда».

— Ты же понимаешь, что я не астронавт, — тихо сказал Детеринг, протягивая к Лори свои лишённые татуировок руки.

— Я… не хотела об этом говорить.

— И не надо.

Он взял наполненный ею бокал, выпил и потянулся к кобуре, в ремне которой хранил тройку сигар с плантаций двоюродного деда. Лори с осторожным удивлением покосилась на его громоздкий пистолет.

— Такие дела, — хмыкнул Детеринг, отвечая на её взгляд. — Но раз ты даруешь мне право возвращаться — что ж, значит, мне есть о чём помнить. А может быть, однажды я вернусь к тебе генералом, с золотыми лампасами, с кучей орденов — и р-раз! — подарю тебе замок. Вопрос, конечно, — будет ли у меня к тому времени что-нибудь стоять… кроме замка.

Йорг тщательно раскурил сигару, поставил возле себя массивную бронзовую пепельницу и посмотрел на Лори. Женщина сидела на полу, подогнув под себя левую ногу, распахнутый борт платья приоткрывал миниатюрную, словно у девочки, грудь. Лори глядела куда-то вдаль, он видел её странный профиль с острым, немного удлинённым носом, вздёрнутыми скулами и слегка приподнятой верхней губой. Он хотел её до звона в ушах, он хотел целовать эти нежные, с едва видными синими жилками, загорелые тонкие ноги, этот впалый живот с вытянутой прорезью пупка, эту крохотную грудь… он хотел целовать её глаза и знал, что это — страшно. Она была доступна, стоило лишь протянуть руку!.. Детеринг привстал, схватил со столика бутылку и сделал пару глотков.

— Всё, что угодно, — произнёс он. — Пусть будет то, что будет…

Она повернулась к нему, и Йоргу показалось, будто в непостижимых фиолетовых глазах Лори блеснули слезинки. Его пальцы снова скользнули по её ноге, и в этот миг он взорвался. Грохот выстрелов на полигонах, лязг мечей, рёв двигателей учебных звездолётов; лёд священных вершин Росса, холод стали, гулкие в торжестве слова наставников — всё это осталось позади. Йорг Детеринг терзал тело кричащей от восторга женщины, целовал её, теряя дыхание, будто на высоте без кислорода, ощущал, как едва не хрустят в его руках её кости, — и забывал.

Потом он допил вино в бутылке, вырвал пробку из следующей и раскурил новую сигару. Лори лежала на постели поверх серебристого покрывала, и по вискам её медленно ползли слёзы. Детеринг высунулся в окно — солнце вяло искало вечер, Виктория плавилась в жаре. К ночи обещали ливень, в который уже никто не верил. Капитан лорд Детеринг сидел в номере дешёвого бардака, до судорог вожделея тощую сорокапятилетнюю проститутку, и пытался понять, что с ним происходит. С одной стороны, куда-то вдруг исчезли потаённые страхи, преследовавшие его на протяжении последних пятнадцати лет, — страхи, в которых он боялся признаться даже самому себе. С другой же…

— Ты помнишь, что заплатил до утра? — прошептала за спиной Лори. — Говори всё, что хочешь… но не молчи.

Йорг обернулся, провёл руками по её стопе, коснулся губами лодыжки и с рёвом бросил себя вперёд.

…В прихожей он поёжился.

Ночь принесла Виктории океанский ветер, обжигающий неожиданным холодом, и утром, выскользнув из постели Лори, Детеринг — впервые на этой планете — вынужден был включить систему климат-контроля своего «Блюстара» на обогрев. Изящные овальные сопла, обрамлённые золотом, тотчас же дунули на него горячим ароматизированным воздухом, напоминая о цифре, обозначенной когда-то дилером на лобовом стекле автомобиля. Йорг усмехнулся и переложил селектор в реверс, выруливая на проезжую часть. В Империи Человечества правило бал сверхмассовое производство, делая даже сложные вещи дешёвыми и доступными человеку любого достатка; бедность ушла навсегда. Но, как и везде, на фоне всеобщего усреднённого благоденствия существовало нечто, доступное отнюдь не всем. Его «Блюстар», недосягаемый для обычного младшего офицера, относился к низшему уровню настоящих предметов роскоши. В Империи умели делать технику класса «люкс», и в первую очередь её характеризовали абсолютная надёжность и невероятная долговечность. Молодая аристократия с восторгом носилась на великолепных автомобилях своих дедушек, невзирая на то, что во «всеобщем» дизайне сменились уже несколько поколений: мода — вопрос массовой продукции и массового потребителя. Массовый автомобиль служит десять лет, после чего его нет смысла ремонтировать, а шикарная вещь может жить и радовать очень долго, тем более что с каждым годом её стоимость только растёт. Юного лорда или леди, пусть папа их владеет всего лишь сотней тысяч гектаров на самой дальней из колоний, не слишком волнуют очередные «новейшие» способы красить глаза, брить ноги и завязывать галстук. Всё это — для тех, чьи предки пришли на уже «возделанные» планеты. Лорды же, прямые потомки суровых пионеров, предпочитают всю жизнь носить кожаные штаны, высокие сапоги и куртки с бахромой везде, где только можно её присобачить. Они — проходят сквозь мясорубку «тугого детства» в армейских академиях или познают почти монастырскую дисциплину факультетов права и управления, где утро начинается в семь — с латыни, а заканчивается — в девять вечера Платоном и Сократом. Именно они, дети провинциальных землевладельцев, поступают в десятилетнем возрасте в самое страшное учебное заведение Империи — Военно-Медицинскую Академию «Парацельс», чтобы после десяти лет невыносимых мучений получить чин «Лейтенант военно-медицинской службы, Д.М.» и навсегда уйти от привычного мира: по имперским законам военный врач не подлежит ни военному трибуналу, ни гражданскому суду. Разбирать его дело может только всесильная Генеральная Медицинская Коллегия. А Маршал-магистр Коллегии подвластен исключительно Суду Сената, но таких случаев пока ещё, насколько помнил Детеринг, не было. Однажды увидев их на выпуске, ещё мальчишкой, Йорг даже позавидовал: белый с красной нитью мундир, шитые золотом рукава, Змеи Эскулапа в петлицах, на ножнах шпаги и даже на отворотах ботфорт. И — алый галстук! Врач может ударить офицера, офицер обязан склониться — это Йорг Детеринг уяснил с детства. Ты не можешь понимать, что с тобой происходит, возможен шок — врачу знать лучше. В любой ситуации защищай врача. Твой док и сам прекрасно стреляет и рубится — но ты — защищай врача, от него зависит жизнь всех остальных. В офицерском казино — твой док может упиться по полусмерти, ты — нет. Согласно традиции, врач лишён права дуэли, шпага врача — зубочистка, личное церемониальное оружие. Во флотских экипажах, в случае любого конфликта с участием медика, за него выходит лучший фехтовальщик борта, и необязательно командир или кто-то из старших офицеров: оскорбление, нанесённое врачу, считается столь невыносимым, что против офицера может встать унтер — мастер-абордажник, привыкший заливаться кровью по уши.